Одним из таких исследователей искусствоведов является Александр Якимович. Последняя его работа в этом направлении — книга "Полеты над бездной. Искусство. Культура. 1930 — 1990". Данная книга интересна прежде всего тем, что предлагает читателю не просто описание развития культурных течений Востока и Запада. На протяжении всего изложения автор дискуссирует, сравнивает, выявляет причины того, почему все пошло именно так, а не как иначе. Как стояли художники перед властью, кем считала их сама власть, как враждебная, так и "своя". Заметим, что книга "Полеты над бездной. Искусство. Культура. 1930 — 1990" скорее не научное в полном смысле этого слова исследование, а собственное, субъективное мнение Александра Якимовича. В целом же автор изрядно потрудился при работе над книгой. Ему пришлось и рыться в архивах, и интервьюировать современников событий. Автору пришлось и самому пройти через призму тех великих событий.

Несколько слов о самом авторе. Якимович Александр Клавдианович — доктор искуствоведения и действительный член РАХ — родился в 1947 году в Ленинграде. Образование получил в МГУ им. Ломоносова и работал в НИИ истории и теории Академии Художеств СССР, Государственном музее изобразительных искуств имени А. С. Пушкина, Институте искусствознания и в музее "Царицино". В 1975 Александр Якимович защитил кандитатскую диссертацию по теме "Художественная жизнь Рима начала XVII века.

Источник: издательство "Искусство — 21 век" — книги о художниках.

На конкурсной выставке Всероссийского конкурса героико-патриотической картины "За нашу Землю Русскую..." будут выставлены несколько работ из живописи Николая Евгениевича и  серия графических листов "Женщинам Великой Отечественной посвящается". 

Выставка "За нашу Землю Русскую..." откроется 26 октября в Музее героев в Москве (Б. Черемушкинская, 24, корп 3). Церемония открытия начнется в 16 часов. 

Открытие выставки производится ритуальным разрубанием настоящего пенькового каната, символизируя спуск на воду корабля.

Не пропустите возможность общения с красотой. Приятного времяпровождения.

Поздравляем Ларина Николая Евгеньевича с вручением 25 марта 2009 года медали "Талант и Признание" Всемирного альянса "Миротворец" за активную творческую деятельность в пропаганде русского реалистического искусства за рубежом.  

Церемония награждения состоялась 25 марта с.г. в киноконцертном зале Центрального Дома Художника в Москве.

 Подробности в картинках...

Николай Ларин – выпускник сразу двух художественных школ – Пензенского художественного училища им. К.А. Савицкого и Московского Государственного Академического художественного института им. В.И. Сурикова – это сразу видно в работах автора.

Высокий профессионализм и глубокое знание современных художественных направлений позволили Николаю Ларину щедро делиться своими профессиональными знаниями в рисунке и живописи, не только в бытность его преподавательской деятельности в качестве доцента архитектурного факультета ПГУАС, обучая будущих архитекторов искусству рисунка и живописи, но и за пределами нашей страны в Восточном Международном художественном институте КНР, помогая нашим восточным соседям в воспитании будущих китайских художников, в качестве почетного профессора.

По возвращению из КНР, художник продолжает работать и совершенствоваться в своем мастерстве. Совсем недавно состоялось знаменательное событие – номинация и награждение его медалью Всемирного альянса «Миротворец» – «Талант и призвание» за активную творческую деятельность в пропаганде русской реалистического искусства за рубежом. Церемония награждения состоялась 25 марта с.г. в киноконцертном зале Центрального Дома Художника в Москве.

А каковой же была предыстория этой поездки в столицу? – с этого вопроса и началась беседа корреспондента Олега Ткачёва с Николаем Лариным.

  – Пришло письмо по электронной почте. Предложили прислать фото с моих работ, а поскольку у меня есть в Интернете моя Арт-галерея (www.nikelarin.ru), я посоветовал посетить ее в Интернете, т.к. там представлена вся палитра видов и материалов, которыми я владею, как  художник в живописи, иконописи, так и в графики.  Еще предложил несколько рисунков, из моего архива, который перед новым 2009 годом перевел в «компьютерный формат» – это чуть более 500 графических листов. Отправив же письмо с работами и адресом моей Арт-галерее, со временем об этом забыл.

Прошло время, и в один прекрасный день мне пришло письмо, что я номинирован и приглашен для участия, а так же, в выставке «Салон – 2009» ЦДХ  (г. Москва). Я выехал в столицу с живописной работой, как бы только для участия и не более. Ни на что, не претендуя, но там же, в ЦДХ, 25 марта, состоялась и церемония награждения наменатов международного альянса «Миротворец». В награждении участвовали: Никита Джигурда, Александр Панкратов-Чёрный, Юрий Антонов, Лолита и другие известные люди столичного бомонда. Были  и представители московского правительства, гордумы и т.д. На память сфотографировался с  Антоновым, конечно же, такое событие, выставил церемонию, на своей Интернет-галерее в разделе фотографии.

– Что ж, от души поздравляю вас с этим ярким событием в вашей жизни и надеюсь, что это станет хорошим импульсом в дальнейшей творческой деятельности!

– Спасибо! Одним из первых меня поздравил один из моих учителей, прекрасный художник книги Заслуженных художник РФ, профессор МГАХИ им. В.И.Сурикова, мой земляк Герман Алексеевич Мазурин. Ну и конечно не обошлось и без обсуждения «дел насущных» в искусстве и педагогике. Он говорил о том, что печально смотреть на многих художников, в погоне за заработком, что «пускают в жизнь» так называемые, «сырые» работы, и это влияет на качество выпускаемой книги, увы это часто видно и на наших художественных выставках. То есть «выпекают картинки» по определенной, уже заученной схеме, собирая как из кубиков «Лего». Смотришь одну работу, вторую, а дальше уже знаешь, что может быть дальше.

Деньги нужны в нашей жизни, но они же не цель, а лишь средство для её достижения каких-то целей. Это вечная тема. Вспомните «Скупого рыцаря» из Пушкинских «Маленьких трагедий». Из школьной программы, а вечные темы – показ искушений и приход антихриста-это «Пир во время чумы». Наша огромная национальная культура, которую мы так бегло «пробежали» в средней школе и забыли. На сегодня, наш учитель – это телевизор, в котором бушуют «Американские народные сказки, стрелялки-убивалки» и погоня за баксами,да и кровь льется с экрана вердрами, а ведь только стоит остановиться, подумать о том, что мы же не скот, приготовленный для заклания, который нужно только откармливать. Вы взгляните на фото, на дореволюционное фото, запечатлевших людей той эпохи. Например, не только членов Государственной Думы или высших чинов царского правительства, но средних дворян и купцов, рабочих, крестьян. В лицах как бы внутренний свет как отражение чести, совести и достоинства, что отчасти сейчас, думается потеряно. Сегодня, другой век, другое время… . Мастеров бы побольше. Всегда их было немного.

Сегодня, изменилось внешне интеллектуальное и культурное пространство, а так же цели в обществе. Век чистогана и наживы. Что говорить. Было время, когда не было телевизоров и компьютеров, информатизация общества была другой. Приоритеты были другие, а духовное, внутреннее пространство человека должно быть так наполнено нетленным. Идеализирую наверно прошлое, а ведь культурная, средняя масса общества тогда, прекрасно разбиралась в изобразительном искусстве, литературе, философии, богословии … совсем другая была среда бытия. Да. Было увлечение техническим прогрессом, что он решит все человеческие вопросы автоматически. К примеру, говорили, что с изобретением фотографии умрёт и живопись. Фотография заменит живопись… Потом эта фотография начала «двигаться», появился кинематограф. Затем мостик от кино был, перекинут к телевидению. Очередное звено в этой цепи – компьютер и Интернет. Всё это – плоды нашего технического развития, но, тем не менее, есть и вещи, которые остаются для нас вечными, нетленными. И я постоянно вспоминаю интересный исторический факт, что в древнем Карфагене люди молили богов, чтобы те послали их врагам дурные привычки. И не более. Еще раз повторю – дурные привычки. Человек уничтожает себя сам.

Сократ твердил, что познай себя, навести порядок в душе, а затем в голове, так и, разобраться, что же ты собой представляешь. Ну, и затем, куй своё счастье, но не головах и спинах окружающих. Что-то я все о сегодняшним грустном и  насущном, духовном. Ведь без этого человек превращается в очень опасное существо. Внешне вроде бы человек, а в сущности дигинерат. Давайте не будем о грустном. Эта тема, для разговора, неисчерпаема.

– А в чём, по-вашему, состоит главная миссия художника?

– Художник – это маленькое подобие Бога, Творца. Он созидает Миры, а мы, его дети- художники, пытаемся создать нечто подобное. Творим. Хочется вспомнить А.С.Пушкина: «В мире нет совершенства – есть только стремление к нему. Совершенство есть в искусстве». На мой взгляд, Александр Бенуа прекрасно сформулировал, что есть Русское искусство? Это ответ русской души на таинство мира…  постижение таинства мира и гармонии, как раньше говорили – Божественного замысла мира… . Понимание тайны мира – вот содержание искусства. И хочется еще добавить, что постоянная и одна из главных задач настоящего искусства на всех этапах судьбы человечества – это постоянно напоминание о себе в хаосе подделок!

– Каковы же дальнейшие творческие планы?

– Задумок у меня много. Много материала по Китаю. Но, его Величество Время, его на все не хватает. Занят отцыфровкой графики, как тиражной, так и уникальной. Как и говорил, пока обработал более 500 листов. Далее до конца апреля должен окончить работу на заказ – свадебный портрет молодоженов. Уже весна. Хотелось бы пописать Пензу. Очень люблю карандаш, уголь, хотелось бы сделать несколько серий натюрмортов. Не буду озвучивать. Дабы не сглазить. Хорошо?

Повторюсь. Самое дорогое же на Земле для человека – это Время. Единственная вещь, которую накопить невозможно, а хочется сделать много. Раньше ведь хотя бы дома творчества были, ощущалась определённая свобода движения. Дешевле было работать и жить.  Сейчас же постоянно приходится считать, экономить. «Рублём можно гнать больше и больней, чем кольем»-об этом еще писал Л.Н.Толстой в статье «Не могу молчать» и «Рабство нашего времени», завуалированное рабство наших веков, намного изощреннее крепостного права. Да и постоянное «подключение» России к западной «культурной канализации» идет полным ходом…. Да что это я опять, о грустном. Искренне, извините, я такой же человек, живу здесь и сейчас.

– Как же в будущее смотрите, с оптимизмом или?

– Думается несмотря ни на что, продолжать работать. Несмотря ни на какие завороты в стране. А будущее чего – страны? Не знаю. Будущее цивилизации? Не знаю. Я стараюсь, планировать свою жизнь, свои дела. Исходя, конечно, из обстоятельств не забегая далеко вперед, как говорится, «не переходи мост, не дойдя до него». Дела каждого дня, это и есть настоящая молитва. Дела каждого дня. Это наш православный принцип и подход к жизни.

Кстати, китаец Конфуций говорил: «Если я, в одно место, каждый день, буду приносить по горсти земли, в конце жизни я там создам - гору». Хотите созидать – созидайте, не можете – хотя бы не мешайте! Это же все видно, что от человека остается созидание или потребление, а затем и разрушение.

Ещё один аспект. Откуда берутся наши проблемы? Они возникают только тогда, когда кто-то не хочет решать свои. И если бы каждый на своём уровне решал бы свои проблемы на сто процентов, то всех этих «наших» проблем, думаю, и не было. Они бы исчезли. И жить и работать стало бы намного полегче. Но! Это, конечно, идеальное условие, к которому необходимо стремиться. Но есть Но. Жизнь намного сложней наших желаний и разных схем. Как хотелось бы, не распылять - Его Величество Время, на всякую пустую суету, созданную кем-то, просто, по банальной глупости. А жизнь ведь и так коротка, чтобы ее растрачивать на ссоры, споры, пустяки, а хочется сделать многое. Например, у нас, художников. Отдать долг Всевышнему за талант, который он нам дал, работами. Отработать, одним словом.

 APNEWS

Недостоин похвалы тот живописец, который хорошо делает только одну единственную вещь, например, нагое тело, голову, платья или животных, или пейзажи, или другие частности, ибо не столь тупого таланта, который, обратившись к одной единственной вещи и постоянно помещая ее в (свои) произведения, не стал бы ее (в конце концов) делать хорошо. 

Если живописец пожелает увидеть прекрасные вещи, внушающие ему любовь, то в его власти породить их, а если он пожелает увидеть уродливые вещи, которые устрашают, или шутовские и смешные, или поистине жалкие, то и над ними он властелин и бог. И если он пожелает породить (население ) местности  и пустыни, места тенистые или темные во время жары, то он их изображает, а также жаркие места во время холодов. Если он пожелает долин, чтобы перед ним открывались с высоких  горных вершин широкие поля, Если он пожелает за ними видеть горизонт моря, то он властелин над этим (совершенно так же, как/ если на глубоких долин он захочет увидеть высокие горы или  с высоких гор глубокие долины и побережья. И действительно, все, что существует во вселенной как сущность, как явление, или как воображаемое, он имеет сначала в душе, а затем в руках; а они настолько превосходны, что в одно и то же время создают такую же пропорциональную гармонию в одном единственном взгляде, какую образуют предметы. 

Леонардо-да-Винчи

Исследования проводилось методом статистического анализа публикаций основных СМИ (Ведомости, Коммерсант, ИноСМИ, Эхо Москвы), наиболее посещаемых ресурсов Рунета (Mail.ru), социальных новостных проектов (Smi2.ru, News2.ru), православных ресурсов (Правая.ру, Доброе слово. Православный форум, Русская неделя, Предание.Ру) и блогов, в которых обсуждалась деятельность РПЦ.

Результат исследования просто поражает: по этим результатам отношение общества к церкви абсолютно негативное (91% против 9-и). 

Исследование само по себе довольно интересное, но вызывают сомнения методы исследования.

Сами авторы исследования замечают, что сторонники РПЦ гораздо реже высказывают свое мнение о собственно деятельности РПЦ, сосредоточиваясь на обсуждении вопросов христианства, православия, Бога и т.д...

Возникает вопрос: возможно ли в таком случаи объективное исследование методом статистического анализа? Думаю от этого исследование становится моногранным.

Кроме того из вышеуказанного замечания можно делать вывод, который не как не стыкуется с выводами авторов, которые отразились в названии стати (РПЦ - это обычная госкорпорация).

А вывод, собственно, следующий:

РПЦ не просто госкорпорация, как его видят авторы исследования, так как корпорация по идеи сосредоточивает свои основные PR возможности на пропаганде своего имиджа, а РПЦ свои пропагандические возможности направляет к целям, которые стоят перед ним, как перед крупнейшим общественным институтом.

Давид Меликсетян

Если ты будешь презирать живопись , единственную подражательницу всем видимым творениям природы, то, наверное, ты будешь презирать тонкое изобретение, которое с философским и тонким размышлением рассматривает все качества форм: моря, местности, деревья, животных, травы и цветы – все то, что окружено тенью и светом. И, поистине, живопись – наука и законная дочь природы, ибо она порождена природой: но, чтобы выразиться правильнее, мы скажем: внучка природы, так как все видимые вещи были порождены природой и от этих вещей родилась живопись. Поэтому мы справедливо будем называть ее внучкой природы и родственницей бога.

Леонардо-да-Винчи. Cвятое семейство

Автопортрет Леонардо да Винчи

           Никакое человеческое исследование не может быть названо истинной наукой, если не проходит через математические доказательства. И если ты скажешь, что науки, которые начинаются и кончаются в душе, обладают истиной, то этого нельзя допустить, а следует отрицать по многим основаниям. И прежде всего потому что в таких умозрительных рассуждениях отсутствует опыт, без которого ни в чем не может быть достоверности.  

Создание живописной работы ставит ряд вопросов не только молодым и начинающим, но и более опытным художникам, работающим в этом жанре. Старение и разрушения произведений искусства в огромной степени зависит от их качества. Например, бюст Нефертити возрастом в тридцать четыре века или натюрморты «Малых Голландцев» в гораздо большей степени интересны и современны не только по духу, но и дошли до нас в хорошем состоянии, благодаря мастерскому качеству изготовления, чем некоторые работы, в изобразительном искусстве, созданные совсем недавно.

    С 1470 года Антверпенская гильдия живописцев, заботясь о достоинстве своего ремесла и качества продукции, ставит на доску, приготовленную и найденную годной под живопись, первую часть своего герба - «руку». Вторая часть герба - «крепость» - прибавляется после написания картины только в том случае, если она старшими гильдии признана хорошо выполненной. Можно приводить нескончаемые документальные свидетельства о крайне внимательном отношении тогдашнего общества к художнику и его ремеслу. Плохая техника лишала  живописца получить заказ от серьезного и требовательного заказчика и ценителя, подходившего к картине, как к важному  ответственному делу  и событию. О том, как заботился сам мастер о своем ремесле, можно узнать из биографии любого художника того времени.

      Рассмотрим для примера живописный тон, а в связи с ним и правильность технологического применения ведущего к качеству и сохранности живописи. Прежде всего, примеры прошлого показывают, что в современной живописи почти нет того, что принято называть «живописным тоном». Современная живопись становится по преимуществу декоративной, не стремиться к найденному, точному и объективному тону. Краска переходит с палитры на холст, не перевоплощается, не приобретает той высокой ценности, какая свойственна полновесному живописному тону. Эта умышленная или неумышленная декоративность и приблизительность тона в одних случаях обращается в неприкрытый дилетантизм и некультурность, а в других – имеет за собой темные и спорные технические основания. Современный художник пишет в большем случае «по вдохновению» и свои колористические искания не подчиняет никаким предварительным расчетам ремесла.

     Полновесность живописного художественного произведения всегда есть результат светотеневой и цветовой цельности данной красочной гаммы: сумма целого образуется от частной и местной проработки светотени и цвета. Разрешить эту проблему живописного тона кладкой краски «аля-прима» без подготовок, не исходя хотя бы вначале из светотеневого скелета или плана, невозможно или чрезвычайно трудно.

     Неоформленность и бессистемность в искании колорита у современного художника сопряжены с непроизводительным расходом красочного материала и потерей времени. В большинстве случаев упорство бессистемного искания тона обратно пропорционально возможности его нахождения. При проработке тона, осветляя его путем прибавления белил или усиливая его цветом путем корпусного красочного массива, не достигается ни первого, ни второго, а значит, – в смысле корпусности и фактуры есть возможность «увязнуть» в толще красочного слоя, что всякий современный мастер знает по своему горькому опыту.

   На сколько далеко мы ушли от прежних технологических Истин, на столько прочно порвали с основными законами живописной техники, отчетливо явствует из примеров, на которых мы ежедневно, хотя и без достаточного внимания учимся. В живописи Рокотов, например, прекрасные мастерские тени на лицах его портретов созданы всего-навсего не закрашенным тонированным грунтом, даже без живописного подмалевка.

     Теперь не приходится уже сомневаться в том, что средний художник XY-XYII веков во всех вопросах, технологии живописных материалов, был во много раз компетентнее большинства современных “мастеров”. Ясное доказательство тому – не только “мыльность” тона, но и просто напросто плохая сохранность большинства современных картин.

     Английский художник Гольман-Гент в своих публичных лекциях, посвященных технике живописи говорит: “В старину многое было личным секретом художника, а ныне он первый, не знает того, чем он пользуется в живописи.”

     “Достаточно пойти по Лувру,- пишет Вибер, - чтобы убедиться, что сохранность живописи находится, так сказать, в прямом отношении к ее древности; на картинах XY века, чтобы не заходить далее, колорит остается более блестящим и материалы более прочными, чем на картинах XYI века; приближаясь к нашей эпохе, живопись все более и более портится; картины, наиболее испорченные, были написаны только несколько лет назад».

     Несмотря на рост технических наук, и новейших технологий, современный художник не считает нужным знать известные еще в ХУ1 веке азбучные истины, необходимые для ремесла. Он слепо идет по пути невыразительности своего произведения, а впоследствии уничтожения своих собственных работ.

     Даже в ХХ веке маститые художники иногда игнорировали технологические аспекты живописи. Врубель, работая над своим «Демоном», нарушая технологию, неудачные места заклеивал бумагой, а затем по ней продолжал работу. О современном положении вещей даже не хочется  говорить. Бытует расхожее мнение, среди современных «мастеров», что реставраторы должны как-то кормиться и не только сегодня.

      Это малая доля неразберихи, от пренебрежения к опыту и знаниям предшествующих поколений, или просто некомпетентность и дилетантизм, и все ради ежеминутной выгоды. Живопись, как часть изобразительного искусства, требует от художника не только «порыва к вдохновенному творчеству», но и включает в себя технологические знания, а так же интеллектуальные аспекты («Джоконда» или «Черный квадрат»). Что это безграмотность или осознанная тенденция на разрушение исторических традиций? А итог – недолговечность, профессиональный дилетантизм, а в лучшем случае – «изопродукция». Необходимо постоянно повторять, что всякое серьезное искусство живописи без науки не может существовать. Наука в высшем проявлении ее переходит в искусство. Это мысль принадлежит прекрасному художнику и педагогу П.П. Чистякову актуальна и сейчас. Хочу в заключение привести слова блестящего художника – Ци Бай Ши:

      «Беги вульгарности!

     Лучше в живописи быть неискушенным, чем вялым, холодным

и костным.

     Лучше быть замкнутым и гордым, чем вульгарным, продажным и
рыночным.
       В холодным и вялом нет жизни, в продажном много вульгарного.
       Когда хочешь уйти от вульгарности, тогда нет другого пути, кроме
прилежного изучения книг,-
       Дух  учености, начитанности воспарит, рыночный и вульгарный
исчезнет.
      Начинающий художник пусть будет осторожен!»

Н.Е. Ларин

О творениях св. Григория Чудотворца и св. Дионисия Александрийского св. Василий Великий писал: “должно писаниями поверять то, что говорят учители и согласное с писанием принимать, а несогласное отвергать и всячески отвращаться тех, которые держатся такого учения”57. "Не все хвалю у Дионисия, иное же и вовсе отметаю"58. Всем памятна полемика между преп. Иосифом Волоцким и преп. Нилом. В недавние времена было несогласие между св. Феофаном Затворником и св. Игнатием Бранчаниновым: "Читать ли писания преосв. Игнатия? Читайте. Только статью о смерти не читайте. И то не всю, а только несколько листов, где он говорит, что душа и ангелы телесны, и доказывает. Эти листы вырвать лучше из книги. Вся статья очень назидательна, а эти листки портят ее. Враг его подзадорил. Можно думать (и я так думаю) что душа и ангел - духовны по естеству, но облечены тонким эфирным телом, а чтобы они по естеству были тело, так думать нельзя"59.

Да, труды Отцов не безгрешны. В них есть и исторические ошибки, и воспроизведение тех научных представлений, которые были характерны для культуры их времени и которые, конечно, несовместимы с теми знаниями о мире, которыми располагает культура современная. Так, св. Филастрий Бриксийский около 385 г. в своей "Книге ересей" при перечислении 156 ошибочных доктрин среди еретиков помещает и тех, кто допускает движение земли, а также допускает для звезд и планет другие названия, кроме тех, которые находятся в книге Иова60. Никто из православных, впрочем, не считает себя обязанным принимать эти переложения натурфилософских знаний, доставшихся Отцам в наследие от античности, как необходимую часть православия. Хоть и излагает преп. Иоанн Дамаскин в "Точном изложении православной веры" (2,7) свои астрономико-астрологические воззрения, из его изложения мы делаем только один вывод: не надо бояться искать общности христианства и светской науки; любая истина открытая человеком, может составить часть целостной Православной Истины. Но тот их синтез, который предложил сам преп. Иоанн, мы не считаем доктринально-обязательным.

Помимо устаревшей натурфилософии есть и иное в святоотеческом наследии, чего не стоит заимствовать. От античной культуры они унаследовали определенные нормы речевого и полемического этикета, довольно решительно отличающиеся от современных. Умение пронести по всем кочкам своего оппонента специально преподавались в античных школах риторики. В ход разрешалось пускать самые обидные сравнения и эпитеты, вполне нормальным считалось переходить от критики взглядов к критике самого оппонента - вплоть до критики особенностей его фигуры: "Как же быть правой мысли у тех, у кого и ноги кривы?" (св. Василий Великий)61. "А с противоположной стороны какие-нибудь жабы, моськи, мухи издыхающие жужжат православным..." (преп. Викентий Лиринский)62. Вновь говорю: это было в порядке вещей в античной риторике - как языческой, так и христианской. Не "нетерпимость" христиан тому виной, а стиль, характерный для всей литературы той эпохи. То, что сегодня этот стиль кажется недопустимым, - это одно из прорастаний той евангельской "закваски", что постепенно квасит тесто человеческой культуры и истории. И в этом вопросе лучше быть "модернистом", лучше ориентироваться не на образцы античной и патристической эпохи, а на нормы современного этикета.

Надо быть готовым и к тому, чтобы встретить в святоотеческих трудах и богословские ошибки. "Кто не знает, что Св. Писание каноническое столько предпочитается всем последующим писаниям епископов, что о нем совершенно неуместны споры и сомнения - верно ли, право ли то, что, как признано, находится в нем? А послания епископов, если в них есть какое-либо уклонение от истины, дозволительно обличать словом более мудрым, большею важностию других епископов, соборами. Самые полные соборы прежнего времени исправляются последующими, когда опытом вещей открывают то, что было сокрыто и дознают таившееся дотоле - без споров зависти, в мире всеобщем, с любовию христианской” (Августин. О крещении, против донатистов, 2,3)63. "Мало ли было затруднительных положений, которые вынуждали многих отцов частью неточно выражаться, частью говорить по применению к обстоятельствам при нападении врагов, а иное и по человеческому неведению, которому подпали и они. Если же иные и говорили неточно или по неизвестной нам причине уклонились даже от пути, но исследований не было и никто не вызывал их к дознанию истины: мы оставляем их в числе отцов точно так же, как бы и не говорили они того, оставляем частью за знаменитость их жизни и славу добродетелей, частью за непорочность веры их в прочих отношениях, но не следуем тем словам их, где погрешили они" (св. Фотий Константинопольский)64.

Впрочем, некоторые святоотеческие взгляды прямо осуждались Соборами (теория апокатастасиса св. Григория Нисского, несторианская христология преп. Исаака Сирина, антропология Евагрия Понтийского). Св. Марк Ефесский говорит: “Человеку, хотя бы он и достиг верха святости, невозможно не погрешать, и особенно в таких предметах, о которых прежде не было исследования и не было дано отцами общего, соборного решения”65. Напомнив об ошибках, которые имеются в учении свт. Григория Нисского, святой Марк, "Втором слове об очистительном огне" предупреждает: "Большая разница между сказанным в канонических писаниях и предании Церкви, и тем, что было отдельным из учителей частным образом написано или даже учением его; так — первому, как преданному Богом, мы должны веровать…, а второму — мы не должны безусловно веровать или принимать без исследовния. Ибо возможно, что кто-нибудь и учителем является, а все же не все говорит совершенно правильно. Ибо какая нужда была бы Отцам во Вселенских Соборах, если бы каждый из них не мог ни в чем отступить от истины. В этом, в известной мере, поскользнулись Дионисий, епископ Александрийский и Григорий Чудотворец; хотя один из них понес мученический венец, а другого самое наименование довлеет для хвалы"66.

Поэтому “Православная Церковь никогда не ставила знака равенства между святостью и непогрешимостью” (Л. Успенский)67.

Итак, с одной стороны, мы должны поступить в послушание к Отцам, с другой - мы знаем, что у каждого из них могли быть неточности и ошибки. И нужно учиться отличать случайное от духовно-необходимого в их творениях.

Отцы нуждаются в понимании. Но понимание возможно только в том случае, если ты знаешь - о чем идет речь и ради чего она ведется. Нельзя отбрасывать Библию за то, что те упоминания о животных, что в ней находятся, не соответствуют требованиям современной зоологической науки. Библия отвечает на свои вопросы, а не на чужие. Они пишется для того, чтобы ответить на духовные нужды людей - и прежде всего тех, к кому непосредственно обращались пророки. Но она не писалась с целью удовлетверения любопытства астрономов, биологов или историков следующих тысячелетий: "В Библии много исторических сведений. Но это уроки истории, а не богословия. Библейский фундаментализм в социологии не лучше, чем в любой другой области. Библия - не авторитет в общественных науках, как и не авторитет в астрономии"68.

Библию, как и любое действие (создание текста есть именно действие) нужно оценивать прежде всего по степени его соответствия тем целям, ради достижения которых и предпринималось это действие. Если в магазинной очереди человек передо мной покупает мыло, в то время как мне нужно принести домой хлеб - я не стану осуждать действия этого человека, несовпадающие с моей целью, как безумные и бессмысленные. Да, покупать мыло вместо хлеба - странно. Но он же это делает не "вместо". Целью его прихода в магазин было приобретение именно мыла, а не хлеба. И поэтому в его вселенной его действия совершенно осмысленны и оправданны.

Итак, понимание Библии требует прежде всего осознания того, ради чего она пишется. Как говорил Галилей (повторяя слова отца западной церковной истории кардинала Барония) - "Библия не учит нас тому, как устроено небо; она учит нас тому, как взойти на Небо". Точно также и для понимания творений Отцов нужно знать - ради чего они брались за перо. К достижению какой именно цели были направлены их молитвенные и интеллектуальные усилия. Знание о чем они вымаливали у Бога, а какие именно темы оставились на периферии их зрения и их интересов..

Отцы, живущие в предании и формулирующие его, есть те люди, кто применяют Библию к духовным нуждам своих современников. Через них вечные духовные истины Слова Божия входят в жизнь людей послебиблейских времен. Значит, в служении отцов была и человеческая сторона, и духовная, Божественная.

Но если мы видим, что некоторые суждения встречаются не только у одного Отца, не только у Отцов одной школы, одной эпохи, одной культуры или национальности, но у всех Отцов Вселенской Церкви – значит, мы обрели нечто большее, чем просто чей-то духовный совет. Это – Голос Церкви. Это - согласие Отцов. Разные люди, с разным семейным и социальным опытом, разным уровнем светского и богословского образования, вдруг оказались в чем-то согласны. Ни века, ни пространства не спровоцировали их разногласия по этому вопросу. Тогда это - consensus patrum, “согласие отцов”. Значит, это в Церкви не от людей, не от времен и веков, не от каледоскопа человеческих культур и мнений. Это – от Бога. От Главы Церкви, от Вечности. Это – правило веры. Это – догмат, пусть даже формально и не сформулированный Вселенским Собором.

И тогда мы с радостью замечаем то, что так порадовало в церковном предании св. Игнатия (Брянчанинова): Когда в осеннюю ясную ночь гляжу на чистое небо, усеянное бесчисленными звездами столь различных размеров, испускающими единый свет, тогда говорю себе: таковы писания отцов. Когда в летний день гляжу на обширное море, покрытое множеством различных судов с их распущенными парусами, подобно белым лебединым крылам, судов, бегущих под одним ветром, к одной цели, к одной пристани, тогда говорю себе: таковы писания отцов. Когда слышу стройный многочисленный хор, в котором различные голоса в изящной гармонии поют единую песнь божественную, тогда говорю себе: таковы писания отцов”69.

Глава 1 - ОТОРОЖНО!!!!! ЭКУМЕНИЗМ !!!!! (Десять экуменизмов)

Можно привести и иные примеры расхождения отеческих суждений. При подаче милостыни естественно возникает вопрос: пойдет ли это подаяние не пользу просящему или во вред (пьяница, просящий на бутылку; профессиональный попрошайка; ряженый мошенник, переодевшийся странствующим монахом...). "Учение двенадцати апостолов" (Дидахе) во втором веке учит: "Всякому просящему у тебя давай. Блажен дающий по заповеди, ибо он неповинен. Горе тому, кто берет! Ибо если берет, имея в том нужду, то он неповинен, а не имеющий нужды даст отчет, зачем и на что взял" (Дидахе, 1). Тем не менее, Дидахе призывает все же к некоторой осмотрительности: "Впрочем, об этом сказано еще так: пусть запотеет милостыня твоя в руках твоих, прежде чем ты узнаешь, кому даешь" (там же). У многих отцов встречается совет давать без рассуждения: ты дай, а Бог управит. И все же св. Василий Великий настаивает на рассудительности: "Нужна опытность, чтобы различить истинно нуждающегося от просящего по любостяжательности. И кто дает угнетенному бедностию, тот дает Господу, а кто ссужает всякого мимоходящего, тот бросает псу, который докучает своею безотвязностию, но не возбуждает жалости своею нищетой"41.

Еще пример расхождения святоотеческих слов (и даже дел). Всем известно, что преп. Иосиф Волоцкий обосновывал необходимость монастырских стяжаний возможностями благотворения нищим. А преп. Агафон отказывался принимать деньги для этой цели: "Если бы я взял деньги для раздачи, то я принял бы на себя двоякую вину: с одной стороны я принял бы то, в чем я не имею нужды; с другой, стороны я вниду в грех тщеславия, приняв на себя раздачу чужих денег"42.

Еще пример разнствования: "Брат вопросил старца: есть два брата, один безмолствует в кельи своей, продолжая пост до шести дней в седмицу и много налагая себе трудов, другой же служит больным. Которого дело более приятно Богу? Говорит ему старец: хотя бы тот брат, который держит пост в течение шести дней, за ноздри повесил себя, и тогда он не может сравняться с тем, который услуживает больным"43. Однако: "Бесы по отречении нашем от мира внушают нам ублажать милостивых и сострадательных из мирян, а себя окаявать как лишивших себя таких добродетелей"44.

Не стоит думать, что во всех тех случаях, когда Отцы разногласят между собой, правда на стороне только одной позиции. (Мне приходилось в среде богословов-любителей - даже в монашеском облике - слышать заявления: Но ведь правда же только одна! Значит, и прав только кто-то один!). Может быть педагогическая, пастырская, миссионерская нужда сказать однажды так, а в ином случае - иначе.

Например, последнее из только что описанных расхождений примиряет рассуждение старца Варсонуфия: "Вопрос. Когда я услышу о ком-нибудь, что он находится в болезни, и как бы сострадаю ему, скажи, ужели и такое сострадание происходит от демонов, которые хотят через это отвлечь меня от памятования о собственных моих грехах? - Слова "Предоставьте мертвым оплакивать своих мертвецов" относятся к юным, ибо совершенным свойственно сострадать ближнему. Если юный будет оказывать сострадание другому, то он думает, что делает доброе дело; гораздо же полезнее ему вовсе не заботится об ином... А чтобы сострадать кому-нибудь по любви - ты еще не пришел в эту меру"45.

Глава 1 - ОТОРОЖНО!!!!! ЭКУМЕНИЗМ !!!!! (Десять экуменизмов)

Для любого человека, приступающего к изучению православного богословия, очевидно, что вхождение в его мир предполагает обращение к творениям Святых Отцов. Прикосновение к творениям Отцов отличается от изучения истории светской литературы.

Во-первых, у православного читателя Отцов есть право, о котором может только мечтать исследователь творчества Гомера или Шекспира. У нас есть право непосредственного и личного обращения к тому человеку, чей труд лежит сейчас перед нашими глазами. У нас есть возможность помолиться к тому Отцу, чье творение мы берем в руки. "Святителю отче Иоанне Златоусте! просвети мой ум, помоги мне понять твое творение и обрести в его чтении духовную пользу!".

Во-вторых, у православного читателя патристических трудов есть остро переживаемое чувство иерархии. Он смотрит на читаемый текст не сверху вниз, но снизу - вверх. Столь привычное для новоевропейского человека, воспитанного на мифе о прогрессе, ощущение своего превосходства над древними писателями здесь совершенно неуместно.

Отцы нам интересны не только как исторические свидетели, то есть не только в качестве свидетелей, рассказывающих о том, как жили христиане в древние времена. Отцы - не только свидетели церковной жизни своего времени. Прежде всего - они свидетели того Духа, Который веет из надвременной Вечности и потому дышит во всех столетиях. Отцы важны для нас как носители того духовного опыта, к постижению которого мы только стремимся. То, чего мы ищем, они уже обрели.

Наконец, Отцы важны для нас как свидетельство того, что Пятидесятница не закрывает евангельскую историю, а расширяет ее проток в нашу жизнь. Совсем не случайно в церковном календаре соседствуют праздник Пятидесятницы (Троицы) и "неделя всех святых", празднуемая в первое воскресенье после Троицы. Пятидесятница: Бог изливает Свою любовь и Свою силу к земле, к людям. "Излию Духа Моего на всякую плоть" (Иоиль 2,28; Деян. 2,17). Но достигла ли посылка адресата? Принят ли этот дар землей и людьми? Собор всех святых отвечает: да. Крест Христов не остался бесплоден. Множество душ в самых разных веках и народах приняли в себя огонь Пятидесятницы и преобразились в нем.

Святые - свидетели того, что Христос оставил людям по Своем Вознесении больше, чем книгу. В житиях святых и патериках встречаются рассказы о том, как подвижник продает единственную книгу, которая находилась в его собственности, ради того, чтобы помочь другому человеку. Рукописные книги стоили в ту пору весьма дорого и были довольно редки1. Итак, христианин мог продать находившееся у него Евангелие и остаться без него2. Но если он это делал ради того, чтобы выкупить из плена, из рабства, из тюрьмы своего ближнего - становился ли такой безкнижный христианин ближе к тому, о Ком говорит проданное им Евангелие, или нет? В конце концов, в самом Евангелии есть заповедь "Блаженны милостивые", но нет заповеди "Блаженны вызубрившие"... Но если продажа Евангелия, то есть утрата книги и тем самым возможности постоянного упражнения в изучении Слова Божия может приблизить человека ко Христу - значит, книга о Христе не единственный способ познания и приближения ко Христу.

Но если не только к книгах Писания запечатлел Себя Христос, значит, и для нас исследование христианства не может быть сведено только к работе с Библией. Богослов по возможности должен собрать все следы прикосновения Бога к миру людей. Поскольку Христос касался не только душ апостолов - то исследованию должно подлежать не только то, что апостолы сказали об этом своем опыте. Свидетельства тех, кто в иные времена приобретал опыт, тождественный апостольскому, также должны быть найдены и приняты во внимание. Поскольку "Христос вчера и сегодня, и вовеки Тот же" (Евр. 13,8) - то и свой исследовательский кругозор богослов не может ограничить лишь изучением апостольской эпохи.

Итак, богослов должен прислушиваться не только к голосу Библии, но и голосу Отцов. Поскольку объяснению этой необходимости уже было посвящено немало страниц и в "Протестантам о Православии", и в "Наследии Христа", здесь я не буду воспроизводить все то, что было сказано о Предании и о его важности в предыдущих моих книгах.

Задача этого размышления - в другом. После того, как необходимость путешествия в мир Отцов была принята, нужно предупредить о тех опасностях, в которые на этом пути могут впасть путники. Если надо принимать определенные богословски-дисциплинирующие меры предосторожности даже при работе с Писанием, чтобы не поддаться на кажущуюся очевидность библейских цитат, используемых сектантами, то тем более надо помнить о возможности поспешных толкований при встрече с текстами Отцов.

Ведь Отцов, как и Писание, тоже нужно уметь понимать. Здесь тоже очень легко дать волю своему субъективизму. На всю жизнь должен запомнить тот, кто приступает к изучению мира богословия тот евангельский эпизод, где сатана искушает Спасителя. Чем он Его искушает? - Цитатой из Священного Писания (Мф. 4,6)... Это означает, что в нашем падшем мире нет такой святыни, которую злая воля не могла бы выломать из Храма и использовать в качестве булыжника для разрушения Церкви. Даже святыню можно использовать Богоборческим образом.

Как сама по себе начитанность в Библии не гарантирует верного ее понимания, так обстоит дело и с начитанностью в Отцах. Всем известно, что и еретики пользуются свидетельствами Писания. "Пользуются - и притом необыкновенно много. Они рыщут по всем книгам. При своих ли, при чужих, они никогда почти не говорят о своем ничего такого, чего не старались бы оттенить вместе с теми и словами Писания. Возьми сочинения Павла Самосатского, Прискиллиана, Евномия, Иовиниана и прочих заразителей, - и ты увидишь в них несметное множество свидетельств; не найдешь ни одной почти страницы, которая не была бы подкрашена и расцвечена изречениями Нового или Ветхого завета. Они знают, что зловонные извержения их едва ли кому могут скоро понравиться, если оставить их испаряться в том виде, как они есть, и потому орошают их как бы ароматом глаголов небесных, чтобы тот, кто легко презрел бы заблуждение человеческое, нелегко отвернулся от вещаний божественных. Они поступают подобно тем, которые, желая смягчить для ребенка остроту какого-нибудь питья, сначала обыкновенно мажут ему губы медом, чтобы неопытное дитя, предощутив сладость, не испугалось горечи" (преп. Викентий Лиринский. Напоминания 1,25)3.

С той поры, как были написаны эти строки, прошло полтора тысячелетия - и ничего не изменилось: "О наших диких инородцах рассказывают, что после удачной охоты они всячески ублаготворяют своих идолов, мажут им губы салом убитого зверя. Но неудачной была охота - того же идола начинают сечь. Так обращаются со Священным Писанием все, кто подходит к нему в отрешенности от Церкви. Пока Писание им не противоречит, их не обличает, - они его превозносят. В противном же случае они начинают своего идола безжалостно сечь, разрывают Писание на части, одни считают подложными, другие - ненужными" (архиеп. Илларион (Троицкий))4.

Но если можно так обращаться с Писанием - то мы должны быть готовы и к тому, чтобы встретить подобное обращение и с Отцами.

Приведу, может быть, несколько раздраженное и преувеличенное, но по сути верное наблюдение профессора предреволюционной Московской Духовной Академии М. Тареева: "Теперь представьте себе, что творится в нашем школьном и популярном богословии, в церковной публицистике. По каждому вопросу выводится на справку “церковное учение”; каждый параграф, каждый абзац начинается словами: “Православная церковь учит”. Как же добывается церковное учение? Приводится мнение какого-либо отца и выдается без малейших колебаний за церковное учение. “Православная церковь учит: св. Макарий Египетский пишет” и пр. “Церковь учит: св. Василий Великий пишет так-то”. Да разве голос Макария Египетского есть уже голос церкви? Разве мнение Василия Великого есть уже церковное учение? Разве учение св. отцов есть уже eo ipso церковное предание? Нет ни малейшего намека отличать учение церкви, церковное предание от частных систем и мнений святоотеческих. Можно же вообразить себе, каким тормозом на путях к христианской истине является традиционно-вульгарный взгляд на непогрешимость и законообязательность святоотеческого учения... “По отцам” значит: выше всего личный вкус провозглашающего этот принцип... Принцип “отечества” есть принцип католичествующего произвола, принцип провинциальных, уездных пап... Н. Н. Неплюев справедливо говорит таким богословам: “ведь и творения св. отцов мы будем воспринимать тем же собственным разумом. Почему же тот же разум так опасен при чтении Евангелия и становится таким безвредным при чтении святоотеческой литературы?”. Разница лишь та, что при чтении Евангелия личное начало выступает открыто, и тем предотвращается вырождение духовной свободы в личный произвол, а святоотеческий принцип скрывает разгул произвола толкователей... Мы потеряли критерий церковного учения, мы потеряли способность различать между законообязательным в вероучении и личными мнениями. Чего, чего у нас не выдавали, при посредстве святоотеческих цитат, за церковное учение! Наше богословие есть сплошная фальсификация христианского учения, прикрываемая принципом “отечества”... Эффектным образчиком лукавого применения принципа отечества является книга свящ. Флоренского Столп и утверждение истины. И в заглавии книги, и в ее тексте автор афиширует церковно-святоотеческие источники, но книга его в своем содержании не имеет ни одной черты христианской философии: это не что иное как спиритическая философия. Под флагом церковно-отеческим он излагает лишь свою философию"5.

Пример с Флоренским совершенно справедлив. Я же из современного опыта приведу деятельность известной церковным москвичам секты, именующей себя "Православное Общество Ревнителей истинного благочестия (община Петра)". Руководят ею Петр Белицкий и Инна Сорокина. Тактика их проповеди такова: на каком-нибудь церковном собрании (престольном празднике или церковной конференции) к человеку подходит смиренного вида православная девушка. Глаза ее тихонечко опущены под платочком. В руке она держит книгу. Тихим голоском она обращается: "Брат, помогите мне, пожалуйста, разобраться... Я тут одно место у преподобного Симеона Нового Богослова понять не могу". Православное сердце при этих словах, конечно, тает. Протестантские миссионеры уже приучили нас пугаться при виде человека с Библией в руке. А тут не Библия, тут вроде бы уж совсем наше - творение Святого отца. Да еще вроде бы эта девушка не стремиться нас грозно обличать в ереси, а всего лишь смиренно просит помощи. А смирение - это хорошо, это по нашему... - "Хорошо, сестренка, конечно, если смогу, помогу! В чем вопрос-то?". - "Да, вот видите, брат, здесь преподобный Симеон пишет: "без слез никогда не причащайся"... как это понимать?"6. - "Ну, знаешь, это обращение к нам, чтобы мы помнили, к какой Тайне мы приступаем. Если бы мы действительно всегда с полным осознанием приступали к Чаше, то, конечно, же, слезы были бы в наших глазах. Но мы действительно больны и немощны, мы дурные христиане, мы плохо осознаем, к вкушению какой именно Жертвы мы позваны. Однако, с другой стороны, ведь сама Чаша и есть то лекарство, которое исцеляет нас от нашей душевной тупости. Мы именно позваны к Чаше, и причащаться от нее - это наш христианский долг: "несмь достоин, но понеже повелеваеши - да прихожду". А если ждать слез - то ведь можно вообще их не дождаться и не дойти до Причастия. Нельзя же требовать, чтобы лекарство давали только тем, кто и так уже выздоровел...". Тут интонация собеседницы меняется: "Нет, Брат! Святой Отец прямо пишет: без слез никогда не причащайся! А я тут была на вашей службе. Я специально смотрела. Никто из ваших прихожан не плакал, когда причащался. Значит - у вас неправильное благочестие, неправильная литургия, неправильная церковь! Не по Отцам вы тут живете! Ну да ладно. Вот вам адресочек, заходите к нам! У нас все плачут. У нас всё по Отцам".

Нередко при невнимательном чтении встречается приписывание словам Отцов тех смыслов, которых те совсем не имели.

Для примера возьмем выражение, ставшее почти поговоркой: "Молчанием предается Бог". Эта фраза обычно приписывается св. Григорию Богослову. Она цитируется в Окружном послании Собора русских заграничных архиереев православной русской пастве в 1933 г7. Затем она была воспомянута зарубежным протоиереем Виктором Потаповым, даже составив название его книги8. Затем эта фраза пошла гулять уже по страницам российской диссидентствующей церковной прессы.

Обычно эту фразу цитируют, обосновывая свое право на критику нестроений в церковной жизни. "Православие погибает! Епископы предали православие! И если мы смолчим - произойдет то, от чего предостерегал св. Григорий Богослов: молчанием предается Бог!". Именно с такой (сегодня, увы, слишком часто истерической) интонацией цитируется обычно этот текст св. Богослова. Свое право на выглядывание и на оглашение грехов иерархии, свое право на самозваную цензуру многие православные публицисты и сплетники обосновывают этой цитатой.

Картина знакомая: после смещения патриарха Нестория Третьим Вселенским Собором также наблюдался кризис доверия к иерархии. В. Болотов дает нам такую картинку церковных нравов той поры: "Монахи, ревнители пресвитеры и диаконы позволяли себе брать своих епископов под оскорбительную опеку. Достаточно было какой-нибудь личной неприятности, и какой-нибудь благоговейнейший клирик, в добрую пору считавший себя счастливым, что ему позволяют оставаться незамеченным, отправлялся в Константинополь или Александрию - стенать перед сильными мира и церкви, что угнетено Православие на востоке, что совсем не стало дерзновения благочестивым, что епископ такой-то и такой-то мудрствует нездраво. Вообще все эти бродячие клирики и монахи были для восточных епископов настоящей язвою, и неудивительно, что Халкидонский собор прикрепил их к месту, подчинив монастыри надзору епископов и поручив выпроваживать из столицы клириков, являющихся туда не с позволения епископа, а поднимать смуту"9.

Так и сегодня монахи обращаются к Патриарху не с прошениями, а с "Заявлениями", в которых они "присоединяются к требованиям". Миряне самочинно лишают сана митрополитов, именуя их "лже-митрополитами". И все это, конечно, - в смиреннейшем убеждении, что если они промолчат, то без их хамства Православие погибнет.

Так вот, в творениях св. Григория Богослова действительно есть выражение "молчанием предается Бог" (Слово 21, похвальное Афанасию Великому)10. Но считать эти слова выражением мысли самого св. Григория все же затруднительно.

Не питая ни малейшей симпатии ко всем оттенкам арианства, св. Григорий, однако, видит, что борьба с ересью порой причиняет душевный вред и самим же православным - ибо вызывает в них слишком разрушительные эмоции и понуждает их прибегать к слишком неправедным методам борьбы и полемики: "Непосвященные стали судьями преподобных, произошло новое смешение - в собраниях народных рассматриваются предметы священно-таинственные; от сего незаконное исследование жизни (епископов), наемные доносчики и суд по договору; одни несправедливо свергаются с престолов, другие возводятся на их место, и у сих, как чего-то необходимого требуют рукописаний нечестия, и чернила готовы, и доносчик подле"11. И вот в контексте полемики с ультраправославными и произносит св. Григорий ставшую знаменитой фразу: "Настоящее сие потрясение ничем не лучше прежде бывших, потому что им отторгнуты от нас все любомудрые, боголюбивые и заранее сожительствующие с горними мужи, которые хотя во всем другом мирны и умеренны, однако же не могут перенесть с кротостью, когда молчанием предается Бог, и даже делаются весьма браннолюбивыми и неодолимыми (ибо таков жар ревности), и готовы скорее ниспровергнуть чего не должно, нежели пренебречь должное". Итак, те, кто говорят, что "молчанием предается Бог" - отторгнуты от общения со св. Григорием собственным "браннолюбием"... В другом месте подобные люди св. Григорием именуются - "Некоторые из числа чрез меру у нас православных" (Слово 3)12.

Защищая православие (или то, что тебе кажется таковым) легко изувечить свою собственную душу - возомнить себя спасителем Православия, избранным пророком Божиим, посланным для вразумления "обезумевших" церковных управителей. Итог такой полемики очевиден: конец мира (eirhnh) в одной, отдельно взятой душе полемиста. Не об этом ли осаживающие слова свт. Игнатия Брянчанинова: "Не покусись своею немощною рукою остановить всеобщее отступление"?

А слежка за епископами - не лучшее средство к достижению "стяжания Духа Святаго". И те, кто оправдывают свою диссидентскую похоть лозунгом "молчанием предается Бог", прежде всего показывают, что святоотеческие творения читают они поверхностно и невнимательно - приписывая Отцам те умонастроения, от которых те как раз отстранялись. Впрочем, скажу словами преподобного старца Иоанна. Его спросили: "Если я нахожу что-нибудь полезным для некоторых: должен ли я сказать это, не будучи спрошен о сем? И если брат, которого это касается, старше меня или клирик: сказать мне или промолчать? - Отцы сказали, что хорошо говорить Бога ради, хорошо и молчать Бога ради"13.

В общем, чтению книг Отцов сопутствуют все те сложности, о которых шла речь в связи с изучением книг Писания.

Сказанное одним из Отцов для одного человека может быть вовсе не полезно для другого человека. Известно, что разговор духовника с духовным чадом не должен разглашать не только священник, но и кающийся. Ведь то, что сказал духовник именно этому человеку именно в его конкретной ситуации, может не подойти для других. А если имя этого духовника известно и почитаемо в церковной среде - то его частный совет может быть воспринят как совет, обращенный ко всем христианам. А ведь и в духовной области справедливо наблюдение: "что русскому здорово, то немцу - смерть". Поэтому оглашение частных писем, записок, слов духовного отца нередко порождает соблазны. Так, например, произошло с публикациями старца Сампсона (Сиверса)...

Как различны могут быть высказывания Отцов на одну и ту же тему в зависимости от того, к кому они говорят, можно показать следующим примером. Возьмем вопрос, весьма часто встающий перед нами: как реагировать на происходящую на наших глазах агитацию сектантов? Вот диалог духовного чада со своим старцем: "Если случится быть вместе с Отцами, когда они состязаются о вере с кем-нибудь из неправомудрствующих о ней - сказать ли мне что знаю, или промолчать?- Никогда не состязайся о вере. Если же будешь спрошен, скажи: простите меня, это выше меня". - А когда еретик словом своим приведет в недоумение православного, ужели нехорошо будет, если я посильно помогу ему? - Кто учит, не имея силы, слово того не бывает убедительно, а бесплодно. Если желаешь оказать помощь, воззови в сердце своем к Богу. - Должен ли я по крайней мере исследовать то, о чем рассуждают? - Не исследуй ничего из того, что Бог не требует от тебя - Когда случится собеседующим сомневаться в чем-либо, что я знаю - хорошо ли мне сказать об этом, или нет? - Молчание лучше"14. У других Отцов для других людей другие советы. Так, св. Василий сетует на то, что ему мало пишут, и он лишается возможности много отвечать - "Не удержался бы от удовольствия писать непрестанно. Говорят, что и колодцы, если из них черпают, становятся лучшими"15. "Тот в опасности изменить истине, кто любящим Господа не дает охотно ответов о Боге"16. А преп. Феодосий Киево-Печерский в защите православия видел прямой долг христианина: "И ты, чадо, если узришь каких-нибудь иноверцев, состязающихся с православными о вере и стремящихся соблазном отвести от правой веры несведущих верных, то ты, многосведущий, не скрой в себе своего знания, а помоги правоверным против кривоверных. Если поможешь им, то как овец избавишь их от уст львиных. Если же промолчишь, это равносильно тому, как если бы, отняв у Христа, предал ты их сатане"17. То же суждение встречаем мы и у св. Филарета Московского: "Нам сказано: если укажешь путь уклонившемуся и он послушает, то спасешь его и себя; если не послушаешь, то спасешь по крайней мере себя; а если не укажешь, то приготовишь беду ему и себе"18.

Но ведь прав и старец Варсонуфий. Каждому из нас знаком такой тип прихожанина (чаще - прихожанки), который с блеском в глазах встревает в каждый разговор и делится тем, что он где-то вычитал или услышал накануне...

Творения Отцов - это аптека. Не все лекарства, находящиеся в аптеке, полезны для каждого заходящего. Врачующее одного может отравить другого. Как же найти нужное тебе лекарство? - Спросить живого врача. Проводником по миру ушедших отцов должен быть живой духовник, живой носитель Традиции. Но это - другая тема. Мы же говорим о том, как ориентироваться в мире книг, в мире школьно-книжного богословия.

Ориентация же предполагает различение. Когда все небо одного цвета - по нему невозможно ориентироваться. Но именно многообразие звезд, проступающих ночью, позволяет найти ориентиры. Так и в мире богословия. Если все тексты, хранящиеся в церковной библиотеке, считать равно святыми - это будет означать потерю ориентации. По счастью, в Церкви, в отличие от библиотеки, - "иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе" (1 Кор. 15,41). Нужно искать Полярную звезду. Понятно, что это Слово Божие. Но ведь и оно нуждается в толковании. Как отличить произвольные толкования, миражи, от толкований, конгениальных авторам Писания? Православный ответ очевиден: толковать Писание надо по Преданию, по Отцам.

Но здесь-то открывается совершенно специфическая трудность, связанная с тем, что в отличие от Писания, которое "все богодухновенно" (2 Тим. 3,16), труды Отцов не являются богодухновенными. Как отличить в них самих то, что от Бога чрез человека, от того, что просто от человека? - "Писание нужно толковать по Преданию, а Предание нужно проверять Писанием. Получается логический круг: idem per idem, или, в несколько вольном переводе на русский язык - сказка про белого бычка", писал священномученик архиеп. Илларион Троицкий19.

Такая оценка мне представляется все же слишком односторонней. Это не сказка про белого бычка, а признак внутренней целостности церковной жизни и мысли: одно рождается другим и друг друга поддерживает. Церковь потому различает ложь от правды, что она есть Церковь. То, что можно посчитать логическим пороком, может быть просто проявлением органической здравости, цельности. В богословии нередки такие "логические круги". Например: "Та церковь апостольская, что хранит апостольское учение - Апостольским является то учение, что издревле хранится Церковью". "Авторитет Библейского какона освящен тем, что этот отбор книг совершила Церковь - Авторитет Церкви зиждется на том, что она строит свою жизнь на Библии". Эти круги просто предупреждают нас: нельзя из целостного организма изымать некую его составляющую. Нам не решить проблемы о первичности курицы или яйца - именно потому, что это просто жизнь. Но, хотя мы и не можем логически разрешить этого затруднения, мы ведь не воспринимаем эту трудность как повод для того, чтобы усомниться в реальном существовании куриц и яиц или для того, чтобы отказаться от разведения кур и жарки яичниц. Также и логическая цельность Церкви не есть аргумент против ложности ее жизни и ее учения. Но проблема все равно остается...

Владыка Илларион показывает нам верный выход к ее разрешению: "Источник церковного вероучения один - Дух Святый"20. Но где критерий различения духов? Как конкретно в каждом случае различать: этот святоотеческий текст - текст чисто земного происхождения, или именно эта страничка несет на себе лучик Горнего света? Так страницы в Церкви называют "Богопросвещенными". Но нам неизвестны ясные обстоятельства, при которых Дух оказывал просвещающую поддержку Отцам.

При чтении патристических трудов до конца неустранимы вопросы, требущие различать: Что именно этот церковный писатель сказал от себя? Что он сказал от лица своей школы, от лица той среды, в которой он был воспитан? Что он сказал по благодатному просвещению?

Как вопрошал св. Филарет Московский - "Так ли верно можно определить минуту, когда церковный писатель сделался святым, и следственно не просто писателем, подверженным обыкновенным недостаткам человеческим?"21. Ведь "любой человек, сколь бы мудр и свят он ни был, лишь становится христианином. В нем всегда есть большая или меньшая внутренняя разъятость; в нем никогда нет полноты целомудрия. Он внешне сочетает проявления христианской веры с непродуманным осуществлением еще-не-христианского. И это необходимо помнить, когда изучается развитие христианской мысли" (Л. Карсавин)22.

Любому христианину и читателю аскетических книг известно, что ощутимая близость и поддержка Божия то приходит к подвижнику, то отходит от него, призывая его самого к борьбе. Более того: даже в жизни Спасителя был момент, когда Дух Божий не дал Его человеческому уму тех знаний, которые не полезно было оглашать перед людьми (отсюда - незнание Сына Человеческого о дне Его Второго Пришествия). Апостолы, как мы знаем, и ошибались, и разногласили между собой (вспомним спор Петра и Павла по поводу обрезания), а в некоторых случаях прямо предупреждали: "говорю это по человеческому разумению" (Рим. 3,5; 6,19; 1 Кор. 9,8; Гал. 3,5).

Нередко и Отцы предупреждают, что выходящее их под их пера не было плодом благодатных переживаний и откровений, но было личным усилием их ума (хотя и тут все равно надо помнить, что это был ум, очищенный от страстей, ум, весь жившим потребностями духа). "Что касается нас, ищущих истину путем догадок и образов, то мы излагаем то, что пришло нам на ум, ничего не утверждая безусловно, как бы упражняясь" (св. Григорий Нисский. Об устроении человека, 16)23. "Поелику как гадаю я сам и как слышу от мудрых, душа есть Божественная некая струя и приходит к нам свыше или вся или правитель ее - ум" (св. Григорий Богослов. Стихотворение о смиренномудрии, целомудрии и воздержании)24. "Впрочем, нижеподписавшийся, произнося сие мнение по мере разумения, готов отрещись от онаго тотчас, как скоро узнает другое, более сообразное с истиною, свидетельствуемою Словом Божиим" (свят. Филарет Московский)25. Поэтому вполне православен вывод прот. Сергия Булгакова: "Отцы Церкви, прежде чем стать таковыми, были богословами, искавшими истину"26. И поэтому же в богословии "разум проводит свое острие по той черте, которая отделяет дарованное небом от приобретенного человеком. Ко всему, на чем лежит печать святости, предъявляется вопрос: есть ли это голос неба, его откровение, или это запрос духа?" (М. Тареев)27.

Иногда грань, разделяющая собственные искания и мысли Отцов от вымоленного ими вдохновения, очень заметна. Человек вдруг начинает говорить не так, как это привычно для него. Именно такая неожиданная перемена заметна в книгах преп. Ефрема Сирина. По своему воспитанию он принадлежит к т. н. "антиохийской" школе богословия. Для этой линии патристической мысли характерна предельная внимательность в обращении с Писанием, стремление по возможности сохранить каждую букву Библии, воспринимать библейскую историю в ее конкретности, не растворяя ее в аллегориях (склонность к аллегоризму - свойство т. н. "александрийской" богословской школы). Преп. Ефрем прямо предостерегает от поиска в книге Бытия иносказаний и живописует картину миротворения, обремененную подробностями, отсутствующими в Писании: "Светила (солнце и луна) сотворены в утреннее время. Сказать, что одно из светил было сотворено вечером, а другое утром, не позволяет сказанное: "и сотворил Бог два светила большие". Если же светила в то самое время, когда сотворены, были великими, и сотворены они утром, то следует, что солнце стояло тогда на востоке, луна против него - на западе; солнце было низко и частию погружено, потому что сотворено на месте восхождения его над землей, а луна была выше, потому что сотворена там, где бывает в пятнадцатый день - потому что была полна... Если бы луна сотворена была, какой бывает в первый или во второй день, то по близости к солнцу не могла бы светить и даже быть видимой"²⁸.

Эти размышления преп. Ефрема не стоит воспринимать как предмет для шуток и насмешек. За ними стоит глубочайшая укорененность в том опыте, в том мироощушении, без которого задыхается человек последних двух столетий. Это христианский геоцентризм и антропоцентризм: убежденность в том, что человек не является случайным пришельцем . Это убежденность в том, что наш разум не есть случайная мутация, выродок в безбрежном море матрии, которая не видит нас, не замечает и не заботится о разумной плесени, облепившей один из камешков, носящихся по окраине галактики. Этот текст преп. Ефрема по сути является ответом на вопрос Гете: "Я поднял глаза, чтобы увидеть - видят ли меня". Да, человек различим с небесных высот. Да, человек находится в фокусе того Взгляда, который располагает светила и движет ими. Да, все происходящее в мироздании небессмысленно, ибо все это "нас ради человек и нашего ради спасения". Другое дело, что сегодня это же христианское убеждение, общее для всех веков, можно было бы выразить иными средствами, чем те, что избрал преп. Ефрем Сирин...

Но пока заметим, что преп. Ефрем склонен к буквалистскому прочтению книги Бытия. Но вот он приступает к изъяснению того, что же такое - "древо познания добра и зла", с которым был связан первый человеческий грех. Мы ожидаем и здесь буквального прочтения. Что-нибудь в роде: "Здоровье первых людей стояло на точке абсолютного равновесия. Лишний плод, ненужный для этого здоровья, нес разрушение гармонии, т.е. начало болезни"²⁹.

Однако мы встречаем нечто совершенно иное. Преп. Ефрем сопоставляет древо познания с Причастием, и грех Адама и Евы оказывается безрассудным причащением, профанацией Святыни. "Адам покушается исследовать Творца как тварь"³⁰. "О, если бы спросила она (Ева) у себя самой: что такое древо сие - создание или Создатель, тварь или Вечное Существо, в котором - все сокровища"³¹.

Столь решительное оставление всякого буквализма и переход к дерзновенным аллегорическим толкованиям нисколько не похож на собственный стиль преп. Ефрема. В моем понимании такая резкая перемена стиля, метода, самого принципа понимания Писания, такое резкое размежевание со своими собственными привычками мысли и речи возможно только в одном случае: если преп. Ефрем дерзнул непосредственно вопросить Творца о тайне первых людей и если он получил прямой ответ... И если это так, то перед нами не просто текст, отражающий размышления подвижника. Перед нами в соответствующих местах трудов преп. Ефрема - свидетельство человека, вопрошавшего о том же, о чем вопрошал Моисей, вопрошавшего Того же, Кого вопрошал Моисей, получившего то же удостоверение и то же благодатное помазание ума, что получил Моисей. Перед нами - Богопросвещенное толкование Боговдохновенного текста.

Собственно, это и есть одна из главных задач православного богословия: узнать, где именно Отцы говорят не только от себя, а как продолжатели апостолов, как "облако свидетелей". Лишь на пороге семинарии кажется, что богословие - это просто: нашел высказывание Библии или Святого Отца на интересующую тебя тему - и ответ ясен. Если это так - то богословие доживает свои последние дни. Компьютерные версии Библии и патристического корпуса уже есть. И, значит, достаточно лишь ввести в поиск ключевое слово по заинтересовавшей тебя теме - и через несколько мгновений все тексты по ней предстанут на экране твоего дисплея... Конечно, это большая помощь в работе богослова (как прежде "симфонии", "энхиридионы" и "лексиконы"). Но мало собрать цитаты. Надо еще суметь сориентироваться в их многообразии и разнообразии.

Отцы не так уж единодушны, как кажется издалека. Апостол Иаков пишет - "Не делами ли оправдался Авраам, возложив на жертвенник Исаака, сына своего" (Иак. 2,21). А ап. Павел утверждает противоположное: "Верою Авраам принес в жертву Исаака" (Евр. 11,17). Иаков говорит - "Подобно и Раав блудница не делами ли оправдалась, принявши соглядатаев" (Иак. 2,25). А Павел настаивает — "Верою Раав блудница с миром принявши соглядатаев, не погибла с неверными" (Евр. 11,31). Так спасение через веру или через дела?

Преп. Ефрем Сирин сурово предупреждает: "Никто не должен думать, что шестидневное творение есть иносказание; непозволительно также говорить, будто бы то, что по описанию сотворено в продолжение шести дней, сотворено в одно мгновение"³². Но иносказания и аллегории применялись многими Отцами и до преп. Ефрема, и после него. Блаж. Августин так, например, поясняет необходимость обращения к иносказательно-духовному пониманию книги Бытия: "Кто знает, что когда у нас бывает ночь, в другом месте светит солнце, а когда у нас светит солнце, в другом месте бывает ночь, тот будет доискиваться более возвышеннного значения для исчисления этих дней" (Августин. О книге Бытия, буквально. 13)³³. Размышления преп. Ефрема о расположении светил мы помним... Кроме того, блаж. Августин как раз прямо предполагает, что мир был создан мгновенно. В его понимании акт божественного творчества не растянут во времени, он вневременен, он вечно-актуален. Но творящийся мир включен во время и поэтому все происходящее с ним и все что Бог делает в нем он переживает как растянутое во времени. "Хотя Бог творит и вне протяжения времени, "ибо могущество Твое всегда в Твоей воле" (Прем.12,18) однако временные природы переживают свои перемены во времени" (Августин. О книге Бытия, буквально. 7)³⁴. И тогда слова "день един" означают взгляд на седмицу творения с точки зрения Бога - это все было как один день, одно мгновение для Творца. Последовательность же Шестоднева по мнению Августина есть не более чем педагогический прием, чтобы удобнее было представить себе ход творения и зависимость всех тварей от Творца. Без последовательности "не может быть рассказа о сотворенном, хотя Бог мог произвести все это и помимо временной преемственности" (Августин. О книге Бытия, буквально. 9)³⁵. Творческие акты "не следует считать промежутками времени, дабы с неизреченною легкостью творческого действия Божия не связывалось какой-либо медлительности" (Августин. О книге Бытия, буквально. 11)³⁶. То же суждение было у Дидима Слепца³⁷.

А ведь есть еще Отцы, в понимании которых шесть дней творения есть шесть эпох, шесть тысячелетий... Так размышляет св. Ириней Лионский: "Во сколько дней создан этот мир, столько тысяч лет он просуществует. Ибо день Господень как тысяча лет, а как в шесть дней совершилось творение, то очевидно, что оно окончится шеститысячный год" (Против ересей 5,28,3). Так мыслит св. Киприан Карфагенский: "Семь первых дней, содержащих семь тысяч лет..."³⁸.

Немало библейских мест вызывает разногласия Отцов. Так, по мысли св. Иринея Лионского Адам спрятался под кустом и сделал себе опоясание от раскаяния - "смущенный тем, что преступив заповедь Его, он недостоин явиться пред Богом и беседовать с Ним" (Против ересей. 3,23,5). Соответственно, изготовление из листьев смокв одежды для св. Иринея является признаком раскаяния Адама (там же). Но для св. Амвросия Медиоланского эти изготовленные людьми одежды означают нечто совершенно противоположное: их создание является символом превратного толкование человеком Закона Божия ради прикрытия своей вины³⁹. Не раскаянием, а чем-то совсем иным, проявлением безумия кажется прятание Адама под кустом и св. Иоанну Златоусту: "Какое безумие - хотеть скрыться от Бога, вездесущего" (Беседы на книгу Бытия. 17,2)⁴⁰.

Продолжение...

Глава 1 - ОТОРОЖНО!!!!! ЭКУМЕНИЗМ !!!!! (Десять экуменизмов)

Средний человек, что-то услышавший о планах объединения религий, так объясняет свой интерес в этом проекте: не будет религиозных споров - не будет религиозных распрей - не будет религиозных войн - не будет войн вообще - будет выше уровень жизни и уровень потребления... Религия здесь расценивается как способ улучшения быта. Зачем учить Евангелию? - Чтобы дети больше слушались. Зачем посты? - Чтобы очищать организм. Зачем существуют монастыри? - Чтобы служить очагами культуры... Так что ради моего комфорта вы там ведите себя потише. Прекратите богословскую полемику и не пытайтесь доказать, что православие лучше других религий...

“Наша планета стала слишком маленькой и слишком уязвимой” для того, чтобы позволить себе религиозные распри. Так звучит главный аргумент масс-медиа в пользу экуменизма. Аргумент, конечно, не богословский, но вызывающий живой и согласный отклик у поколения, воспитанного в духе “лишь бы не было войны!”. И я уже встречался с ситуациями, когда в школу, в университет или на телевидение православного проповедника не пускали под прикрытием именно такого рода аргументации74 .

Поэтому к такому способу загнать богословскую мысль в дальнее и маленькое гетто стоит присмотреться повнимательнее. И рассмотрение это обещает быть весьма занимательным, ибо в этом приеме антицерковной пропаганды концентрация нелепостей значительно выше среднего уровня пошлости, характерного для антихристианских выходок “свободомыслящей” части населения.

Прежде всего согласимся с тем, что война есть нечто крайне нежелательное. Согласимся с тем, что надо всячески предотвращать возникновение ситуаций, чреватых насилием. Впрочем, “согласимся” - не то слово. Оно предполагает, что наш умный собеседник высказал некоторое неожиданное для нас суждение, а мы, проявив достохвальную трезвость, открытость и адогматичность нашей мысли, тщательно взвесим его аргументацию, сочли необходимым принять ее и к своему сведению. Здесь же ситуация явно не такая. Христианское миротворчество значительно старше и аргументированнее миротворчества “гуманистического”. Чтобы выступать против войн и насилия, христианину не надо “соглашаться” с идеологией неверующих “гуманистов”. Ему просто надо держать в уме и в сердце заповедь Христа: “Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими”. Поэтому скажем иначе: мы рады, что даже нехристиане ценят евангельскую идею примирения и воздержания от зла и насилия. Именно, будучи христианами, будучи верными и открытыми к своей традиции, а не к мнениям масс-медиа, мы считаем, что войн нельзя провоцировать.

Но: неужто именно религиозный фанатизм - самая страшная опасность в радикально материалистическом обществе ХХ века? В современном мире предупреждать об опасностях религиозных войн - все равно что бегать с огнетушителем во время наводнения. Современное сознание вообще мало интересуется религиозными проблемами. И в религии оно видит предмет потребления, а не образ жертвования. Религиозная война возможна лишь в том случае, если человек готов себя принести в жертву своей вере. Ведь отправиться на войну - значит прежде всего подвергнуть риску самого себя. И много ли таких людей в современном мире? Люди не умеют жить за веру, не то что - умирать.

Лучше жить без войн, но если это невозможно, то по крайней мере люди и народы должны четко знать, за что, ради каких ценностей они могут и должны прекращать мирное сосуществование с далее уже нетерпимым злом. И чем выше эта “разрешающая” планка, чем выше та ценность, только во имя которой и можно взяться за оружие, тем лучше, тем больше возможности сдержать войну. И если эта ценность имеет этическую окраску, то она способна сдерживать агрессию дольше по сравнению с той ситуацией, при которой “цель войны” осознается в категориях чисто коммерческих или расовых.  

Войны идут. Но идут-то они не за веру. По большей части они развязываются из-за нефти. И если уж войны неизбежны - то, по моему, гораздо более достойна та война, что ведется за идею, за сверхчеловеческие ценности, а не за кошелек. Война за Святыню - это во всяком случае более человеческий и более высокий способ действования, чем война за колонии и прибыли. Ужасаться надо не “невежественно-фанатичным средневековьем” с его крестовыми походами. Ужасаться надо современных войн из-за нефтепроводов (каковыми являются, в частности, война в Чечне, гражданская бойня в Афганистане и геноцид курдов Турцией). Так, может, вместо борьбы с “религиозным фанатизмом” стоит развернуть борьбу за отказ от нефтяной энергетики и за переход к энергетике атомной?

Религиозная же война возможна лишь в том случае, если кто-то пытается силой отторгнуть неких людей от их традиционной веры и навязать им свою. Так назовите мне хоть один конфликт за последние десятилетия, который действительно имел своей целью обеспечение политики такого насильственного прозелитизма.

Религиозная война в современном мире труднопредставима, что, впрочем, не означает, что война, начатая по совершенно иным мотивам, не может прикрываться религиозными доводами. Но чтобы это прикрытие стало предельно затрудненным - не нужно бороться с религиями. Нужно, напротив, так углублять знания людей о религиях, чтобы на их религиозном невежестве нельзя было спекулировать. Знаменитую формулу Ф. Бэкона (“только поверхностное знание удаляет от веры, а более глубокое вновь приближает к ней”) можно приложить и к вопросу о религиозном фанатизме: чем больше у человека знания о своей религии, тем меньше у него желания восполнять нехватку аргументов кулаками.

Но есть еще нечто более поразительное в экуменическом аргументе, видящем в торжестве всемирной религии панацею от религиозных войн. Необъяснимо - почему с этим аргументом так настойчиво обращаются именно к православным? Современный мир знает мусульманский террор (например, в Ливии или в Египте). Современный мир знает акции иудейских террористов (убийство израильского премьера Ицхака Рабина). Частью вполне современной истории являются лагеря уничтожения, устраивавшиеся католиками для православных (уничтожение 600 000 сербов в хорватском лагере Ясеновац в годы Второй мировой войны). Но каким насилием запятнали себя современные православные?

И вообще - исходила ли когда-нибудь религиозная война от православной Руси и России? Не только о русском, но и всем православном мире за последнюю тысячу лет нельзя сказать, чтобы он пытался с помощью религиозных войн навязать свою веру другим. Нам навязывали силой и ислам, и атеизм, и нацистское язычество. На нас шли с крестовыми походами. А мы? Тысячелетняя история русского православия не знает ни одной религиозной войны, развязанной православными.

Можно ли признать нормальным, что человеку, которого постоянно избивают и грабят, твердят: “ты опасен для сообщества; в тебе - источник агрессии”? У говорящего так явно есть какие-то интересы в происходящих конфликтах и мотивированная этими интересами антипатия к пострадавшему... Точно так же за разговорами о “нетерпимости” православия, которая вот-вот выльется в новую религиозную войну, если не принять срочные экуменические меры, стоит обычная антихристианская идеология, не имеющая никакой связи с реальной историей.

При предложении обосновать свои страхи с помощью фактов из реальной истории православия, апологеты экуменизма подменяют тезис и, согласившись, что православие действительно не вело внешних религиозных войн, начинают говорить о том, что вот зато во внутренней политике православие нередко поддерживалось и насаждалось силой. Такой тезис, кажется, имеет больше шансов на то, чтобы быть фактически обоснованным.

Но все же и здесь надо учесть, что православие не распространялось силой; государственная сила использовалась только для того,чтобы удержать людей в православии. Российское государство порой прилагало свою силу для того, чтобы не допустить выхода человека из господствующей Церкви (отсюда - репрессии против старообрядцев и некоторых сектантов, обвинявшихся не в том, что они сами верят не по православному, а в том, что они православных провоцируют к разрыву с Церковью). Однако государство не обращало насильно в православие75 .  

Но того государства уже давно нет. Народ же русский всегда отличался очень терпимым отношением к своим инаковерующим соседям. И именно народная поговорка напоминала: “невольник - не богомольник”, и вообще не советовала в чужие монастыри заходить со своими уставами...  

Понимаю, знатоки русской истории тут же напомнят мне о погромах. Да, было такое. Но я вновь настаиваю на том, что терпимость русского народа отмечалась многократно (часто даже подчеркивается, что русский народ слишком терпим и слишком терпелив). И если несколько раз южнорусские и западнорусские окраины взрывались погромами - значит, уж что-то очень сверхобычное должно было там происходить и копиться, чтобы вызвать такой гнев у обычно весьма спокойных и открытых людей. Историк В. Кожинов вполне убедительно показал, что погромы имели не религиозные, а социальные мотивы 76 . Масса еврейского населения вошла в состав Российской империи после раздела Польши в XVIII веке. Погромы же начались лишь в самом конце XIX столетия. Почему полтора столетия погромов не было, а затем они пошли волной? Изменилось ли что-нибудь в вероучении и в этике Православия за эти полстолетия? - Нет. Изменилось ли что-нибудь в иудаизма за это же время? Если можно в данном случае пренебречь появлением хасидизма - то тоже нет. Но, хотя религии остались прежними, жизнь людей все же изменилась. Александровские реформы привели к тому, что крестьянин вышел на рынок. И первые же самостоятельные контакты с городом и с миром торговли показали, что всюду уже существуют монополии, и торгово-посреднические услуги в Восточной Европе контролируются по большей части евреями. Посредники-монополисты очевидным образом богатели, крестьяне - беднели... Классовая ненависть - как и любая ненависть, греховна. Но погромы - это выплеск именно классовой ненависти, а не плод религиозного воспитания.

Впрочем, так можно объяснить кишиневский погром. Но Киевский и другие погромы времен “первой русской революции” имели под собой и религиозную мотивацию. Слишком много оскорблений своему национальному и религиозному чувству услышали православные из уст местечковых митинговщиков. Например, 18 октября 1905 г., накануне киевского погрома, в Киеве вполне обычны были сцены типа: “Манифестанты ворвались в Николаевский парк и здесь сорвали инициалы и надписи с памятника императора Николая I. При этом евреи, набросив на памятник аркан, старались стащить статую Императора с пьедестала. Некоторые же из толпы влезли на памятник и пытались укрепить в руке статуи красное знамя. Всех, проходивших мимо, манифестанты заставляли снимать шапки перед красными флагами. Был случай, когда на одной из улиц они, набросившись на проезжавшего священника, сбили с него шапку палками. На другой улице евреи, украшенные красными бантами, стали оскорблять четырех проходивших мимо толпы солдат, они на них плевали и вызывали этим негодование случайных свидетелей такого возмутительного поругания войска”77... Эти строки взяты из “Всеподданнейшего отчета о произведенном по Высочайшему повелению Гофмейстером Двора Его Императорского Величества Сенатором Турау исследований причин беспорядков, бывших в г. Киеве”. Замечу, что сенатор приехал не для наказания революционеров, а для наказания лиц, виновных в ответных погромах. В его предложениях, завершающих его отчет, нет ни слова о мерах против евреев. Он предлагает только наказания в адрес руководителей полиции Киева за то, что они “не руководили действиями полиции по прекращению разгрома квартир и магазинов и расхищения имущества и не обращались к надлежащему содействию войск” (с. 99).

Так что не наличие в Киеве синагог и не тот факт, что часть киевлян не почитала Христа, послужили поводом к погрому. Поругание религиозных и национальных святынь, допускаемое сначала в прессе, а затем и в уличных выходках, привело к взрыву.

Поэтому, сопоставляя ту историю с сегодняшним днем, можно сказать, что сами по себе процессы возрождения православия и иудаизма в России не приведут к конфликту. Более того, главный раввин России Адольф Шаевич неоднократно говорил, что только при условии, если Россия вернется к православию, евреи смогут чувствовать себя в ней спокойно (ибо опасен именно неуравновешенный человек, не осознающий себя, не имеющий стержня - то же можно сказать и об обществе в целом). И если еврейские публицисты прекратят словесные погромы православия78 . и русской истории, которыми полна сегодняшняя “демократическая” пресса, если они прекратят пропаганду против православного возрождения, то и выплесков оскорбленных эмоций со стороны православных не будет.

Пока же российская история не давала поводов видеть в православном возрождении источник угрозы для инаковерующих. В Российской империи буряты остались буддистами79 , немцы - лютеранами, литовцы - католиками, татары - мусульманами, и даже армяне сохранили свою национально-религиозную традицию (хотя в силу ее близости к православию так естественно казалось бы было ассимилировать армян в религиозном отношении).

Слухи о нетерпимости православных, мягко говоря, преувеличенны. Умонастроения православных начала века В. Розановым передаются так: “Не видал я человека, да, вероятно, и никто не видал, который сказал бы: “не могу без отвращения видеть протестанта”, “видеть без гнусности протестантскую кирку, католический храм” или сказал бы: “мутит сердце, когда слушаю мессу” 80.

И это только естественно, потому что даже такой человек, как св. Игнатий (Брянчанинов), очень бескомпромиссно относившийся к ересям, советовал относиться к еретикам без всяких отрицательных чувств: “Желающий успешно сражаться против ереси должен быть вполне чужд тщеславия и вражды к ближнему, чтобы не выразить их какою насмешкою, каким колким или жестким словом, каким-либо словом блестящим, могущим отозваться в душе еретика и возмутить страсть в ней. Помазуй струп и язву ближнего, как бы цельным елеем, единственно словами любви и смирения, да призрит милосердый Господь на любовь твою и на смирение твое, да возвестятся они сердцу ближнего твоего и даруется тебе великий дар Божий - спасение ближнего твоего. Гордость, дерзость, упорство, восторженность еретика имеют только вид энергии, в сущности они - немощь, нуждающаяся в благоразумном соболезновании. Эта немощь только умножается и свирипеет, когда против нее действуют с безрассудной ревностью, выражающейся жестким обличением”81.

И это нераздраженное отношение к еретикам не было просто благим пожеланием. Оно было характерно для народа и при том совсем не было оборотной стороной равнодушия к религиозным разногласиям. Поэтому веком позже у св. Серафима (Чичагова) были основания говорить о широкой веротерпимости в России: “Новые отрицатели отлучения от Церкви стремятся изобличать Православие в отсутствии веротерпимости и христианской любви. Католики и иезуиты всегда свободно действовали у нас, и при Петре II дозволен был беспрепятственный переход в католичество. В Петербурге издавна имеется римско-католическая академия, именуемая "Императорская", каковой чести не удостоена ни одна русская академия. Если когда и преследовали у нас раскол, то исключительно за политику и кощунства. Хлысты, молокане, скопцы, язычники, магометане, евреи пользовались всегда добрым отношением правительства. О протестантизме и упоминать не стоит, настолько известно, что эта вера процвела в России. Зато мы, православные, у себя дома всегда терпели гонение за правду Божию. Много имеется исторических фактов вроде того, как два священника Изюмского уезда Харьковской губернии, имевшие неосторожность назвать лютеранскую веру "лжеучением", были биты плетьми в духовном правлении. Книгу митрополита Стефана Яворского "Камень веры" о протестантском учении было дозволено напечатать только спустя 20 лет после его смерти”82.

Так почему же во имя спасения человечества от ужасов религиозно-ядерных войн именно от православных требуют срочно примириться с остальными религиями? Зимой 1997 г. толпа мусульман в Дагестане убила двух христиан-адвентистов. Но хоть бы слово критики в адрес исламского фундаментализма промолвили бесстрашные демократические издания Москвы. Нет - об этой трагедии рассказывалось только в контексте критики православного фундаментализма: вот, мол, к чему приводит православная критика других религий и антисектантская деятельность некоторых православных журналистов...

Так чем же - с точки зрения социальной и этической - может быть опасна православная убежденность в том, что вне Церкви нет спасения? Да, православное сознание убеждено в том, что подлинную тождественность с апостольской Церковью сохранила только православная традиция, и что поэтому полнота духовного опыта, равно как и полнота благодати, хранятся и живут именно в Православии. Предположим, православный человек даже убежден в том, что протестант полностью лишен благодатного участия в жизни Христовой и потому идет путем погибельным... Я говорю - “предположим”, потому что для православного этоса вообще не характерно стремление кого бы то ни было причислять к гражданам ада. На вопрос “спасутся ли католики (баптисты, адвентисты и т.д.) в православном сознании дается ответ: “Не знаю... Бог им судья. Знаю лишь, что если я стану католиком (...), то погибну”83.

Вера в духовное превосходство Православия над другими религиозными путями не есть конфессиональная гордыня. При вхождении в мир Православия сначала рождается радость от того, что возможны столь подлинные и столь глубокие плоды духовной жизни; затем рождается благодарность Творцу за то, что Он подарил возможность идти путем Православия; и, наконец, - горечь от того, что святыня Православия так загрязнена нашими грехами и болезнями. Постоянная саднящая нотка православной пубрицистики и мироощущения - это осознание того, что христиане западных вероисповеданий и при малости их духовных сил путем человеческой дисциплинированности и энтузиазма достигают нередко результатов значительно больших, чем те, что сотворены нами при всей необозримости тех духовных возможностей, что даруются Православием. Они с малым своим оказываются порой весьма велики. А мы с тем величайшим, что есть у нас, бываем столь убоги...

Если я убежден, что православие совершеннее протестантизма и подлиннее католичества, это еще не значит, что я живу в мире конфессионального триумфализма и способен только самовлюбленно превозносить достоинства своего и хаять все остальное. Как верно заметил о. Александр Шмеман, насколько было бы нелепо говорить, что “мы гордимся Христом”, настолько же странно было бы “гордиться Православием”, ибо “Истина всегда смиряет, а гордость в любых ее формах и проявлениях чужда Истине и всегда греховна” 84. Чем ближе к Истине, чем выше идеал, и чем больше света - тем заметнее грязные натеки. И, конечно, человек, живущий в Церкви, знает больше о немощах своей общины и своих единоверцев, чем тот, кто наблюдает за нею со стороны. У о. Георгия Флоровского в той же самой статье, в которой он пишет, что “для меня христианское воссоединение - это именно всеобщее обращение в Православие”, есть и такое уточнение его позиции: “Это не означает, что все в прошлом или нынешнем состоянии Православной Церкви должно отождествляться с истиной Божией. Истинная Церковь еще не есть совершенная Церковь”85.

Так что радость от принадлежности к великой духовной традиции не обязательно рождает презрение и тем более ненависть к тем, кто находится вне нее и не обязательно выливается в гордое самолюбование.

Пусть даже православный человек живет с убеждением в том, что спасителен исключительно путь православия, а все остальные пути ведут к потере Бога и Христа. Что же социально опасного и нравственно недостойного в таком убеждении? Неизбежно ли будет вытекать из такого принципа агрессия?

Предположим, я встретил тяжело больного человека из Чернобыльской зоны. Я более-менее здоров, а он — смертельно болен. Неужели же моя собственная здравость будет поводом для того, чтобы я возненавидел больного и испытывал приступы агрессию по отношению к нему? Скорее это будет повод к сочувствию, состраданию, это будет повод к тому, чтобы по возможности поделиться с ним тем здоровым, что есть в моей жизни (скажем, незараженными продуктами питания).

Точно так же, если я в некоем протестанте не вижу действия благодати, то это совсем не должно превращаться в повод для ненависти. Это скорее повод к моей молитве о нем, к обеспокоенности, к сочувствию. У церковно воспитанного человека вообще есть рефлекс: молиться о каждом человеке, встречающемся на его пути. Молитва есть напряжение доброй воли человека. И в молитве просят самого насущного. И если церковному человеку попадается сектант, то самая естественная реакция - это побуждение к молитве о нем: “Господи! просвети его светом Евангелия Твоего и соедини его Святей Твоей Церкви!”. Если некий церковно-невоспитанный человек, считающий себя православным, при виде инаковерующего чувствует раздражение и приступ ненависти - то это повод не к тому, чтобы ограничивать влияние Церкви и ее богословия, а к тому, чтобы, напротив, расширять область влияния Церкви, ее духа и ее разума.

Да, в любом человеке есть агрессия. В любом человеке есть аллергическая реакция на нечто иное и непривычное. Агрессия рождается в человеке не потому, что он религиозен, а потому, что он просто человек, сын падшего Адама. Но для того и существует традиция цивилизации, чтобы сублимировать и преображать инстинкты и рефлексы человека. В частности, сравнительное богословие, рационально сопоставляющее разные религиозные традиции, способно помочь сдерживанию конфликтов. Нет оснований полагать, будто публичное обсуждение межрелигиозных расхождений порождает агрессию. Только серьезная, интеллектуальная критика и сможет сдержать конфликты. Люди и так ощущают свою инаковость. И нередко они готовы подкармливать свои негативные чувства к чужакам самыми странными аргументами, порой откровенно мифического порядка (см. выше карпаторосский миф о ватиканском догмате). Так лучше заняться элементарной психотерапией, проговариванием этих ощущений. Лучше их сублимировать и вынести из сферы невнятных эмоций. Чувства становятся более управляемыми и сдерживаемыми, если они износятся в круг, освещенный разумом, совестью, Евангелием и церковным преданием. Лучше дать возможность трезво продумать и проговорить мотивы, по которым православный христианин не может считать себя вполне единым с инаковерующим человеком.

Кроме того, если воспитать человека в равнодушии к вопросам религии и религиозных разделений, то не следует ожидать, что такой человек будет действительно терпим. Его терпимость в религиозных вопросах (которые ему и непонятны, и безразличны) будет с лихвой возмещена через проведение им сегрегационных линий в других областях жизни. Он не будет делать различий между русским православным и русским баптистом. Но зато для него православные грузины, абхазы и осетины будут представителями ненавистного племени “черно...ых”. Он может ощущать самого себя представителем беспорочно-светлого клана “красно-белых”, который ведет вечную войну со всеми теми, кто не фанатеет от спортивных подвигов “Спартака”. Ребята из соседнего квартала или поклонники иного музыкального направления будут объявлены им врагами...  

Православие обладает многовековым опытом контроля над страстями и опытом их преображения. Православная традиция может потребовать к отчету перед Евангелием, перед духовником, перед совестью и перед богословским разумом те чувства, что бродят в душе неофита. А чем будет поверять свое классовое, национальное или клановое чувство фанат светских идолов? Если некое реактивное чувство износится в область разума, рефлектируется, то оно может стать более управляемым. Но много ли разума в националистическом чувстве или в социальной зависти?

Просветители XVIII века сочли, что саморазделение людей по религиозному признаку позорит человечество. Религиозные границы, разделяющие людей и народы друг от друга, были расшатаны историей XIX-XX веков. И что же? На смену религиозным самоидентификациям пришли национальные, быстро переросшие в националистические. Дробление человечества только усугубилось. Так что лучше уж пусть человек проводит свое самопознание, самоидентификацию не по плоти, а по духу, по максимально более высокому и требовательному уровню. Общество, в котором люди будут выражать свое своеобразие через фиксирование своей принадлежности к разным духовно-религиозным традициям, будет более стабильно, чем общество, в котором каждый в меру своей личной совестной талантливости или бесталанности определяет критерии, по которым он отличает себя и “своих” от всех остальных.

Далее, нельзя не предвидеть, что слишком активное проведение в жизнь принципа “всепримирения” само может спровоцировать еще более резкие размежевания86. Чем настойчивее попытки стереть национально-культурное своеобразие в американском шаблоне, тем сильнее естественное для любого живого организма (пока и если он жив) стремление защитить и подчеркнуть свою инаковость.

Там, где границы ясны, конфликтов не бывает. Там, где границы расплывчаты и спорны, без конфликтов не обойтись. Так в политике, так и в религиозной жизни. Верующие в России не конфликтуют с атеистами, христиане не спорят с буддистами, православные не сталкиваются с лютеранами. Здесь ясны отличия, любому понятно, что между атеизмом и религией, христианством и буддизмом, русским православием и немецким лютеранством надо выбирать. А право выбора уважается сегодня всеми. Но все меняется, когда проявляют свою активность секты, особенно те, что пытаются прикрыться авторитетом Церкви. Аум Синрике не признавало грани между буддизмом и христианством, выдавало себя за дитя обеих религиозных традиций - и потому задолго до трагедии в токийском метро Русская Церковь предупреждала об этой секте как о шарлатанах и обманщиках. Рериховцы, проповедуя смесь каббалистики и буддизма, выдавали себя за православных - и потому Церковь должна была напомнить о том, что на самом деле Рерихи и их последователи находятся вне Церкви Христовой. Многочисленные протестантские миссионеры заверяют русских людей, что они проповедуют “просто Евангелие”, “просто христианство”, что они совсем даже близки к православию - и православным богословам приходится вступать в полемику с ними для того, чтобы пояснять, что мы отнюдь не едины и что затушевывание наших отличий есть на деле обман87.

Там, где размываются границы, где человек чувствует возможность дезориентации, поглощения, там возникает естественное желание четче и жестче обозначить свою идентификацию. Небольшая иллюстрация. В Турецкой империи были объединены разные народы. Турецкая администрация не признавала этнического разделния своих граждан, учитывая лишь религиозный принцип самидентификации. Поэтому в глазах Империи греки, болгары и сербы были единым этносом православным. Но сами эти народы ощущали свою различность и не соглашались на ту нивелировку, которую устанавливало для них государство. Ни греки, ни болгары, ни сербы не желали терять собственной национальной идентичности. Если вспомнить, что дотурецкая история Балкан знала болгаро-византийские войны, то естественно было бы предположить, что в турецкой империи болгары будут ощущать себя ближе к славянам-сербам, нежели к грекам (своим былым поработителям и врагам). Но источники XV-XVI веков показывают обратную картину. Оказалось, что между болгарами и сербами возникали этнические напряжения, а между болгарами и греками - нет. По выводу историка, отсутствие напряженности между греками и болгарами в этот период связано с тем, “что различия между этими двумя народами, закрепленные прежде всего в языке и традиционной культуре, были настолько ярко выражены, что не создавали в сознании и подсознании населения напряженности, нацеленной на защиту внешних признаков своей этнокультурной общности. В этом отношении показательна реакция населения Фракии и Македонии в сравнении с реакцией, последовавшей за ликвидацией этнополитической границы на западе болгарских земель, где в условиях беспрепятственного контакта оказались поставлены болгары и сербы — два народа, лишь незначительно отличающиеся языком, происхождением и культурой. Здесь возникла реальная угроза начала ассимиляционных процессов и, как следствие, практически мгновенная и, безусловно, спонтанная реакция населения в виде культивирования им различных внешних приемов этноразграничительной практики. Выражалось это, в частности, в том, что в деревнях представители обеих общин проявляли, по наблюдениям путешественников, особое внимание к присутствию национальных элементов во внешнем убранстве костюмов, украшений и т. п. Это позволяло иностранцам, проезжавшим район между Белградом и Софией на удивление единодушно фиксировать официально несуществующую границу между болгарскими и сербскими землями”88.

Так что чем настойчивее нецерковная пропаганда призывает к экуменическому слиянию, тем напряженнее и аргументированнее богословская мысль будет вырабатывать рациональные формы для воплощения в них церковного ощущения уникальности Православия. Чем более менторским тоном пропагандисты экуменизма нам указывают на то, что “по меньшей мере странно звучит указание на “православный путь к Богу””89. тем больше необходимость осознать православный путь именно в его полноте и его своеобразии.

Наконец, аргумент в пользу экуменизма, исходящий из опасности религиозных конфликтов, оскорбляет вообще всех верующих людей и тем, что предполагает, будто у нас нет иных способов полемики, кроме топоров. Да разве философы во время своих диспутов разбивают о головы своих оппонентов стулья? Подкупают ли научные сотрудники из Института Философии РАН киллеров, чтобы расправиться со своими оппонентами с философского факультета МГУ? Но если даже неверующие философы могут вести дискуссии без пролития крови и без погромов, то почему же христианского философа можно представить на диспуте лишь с окрававленным топором в руке? Зачем мирную христианскую проповедь и богословскую речь преподносить как полицейски-карательную акцию: “навязывание” и “насилие”?

Неужели не понятно, что подобного рода аргументация просто оскорбляет верующих людей, представляя их в виде фанатичных недоумков, готовых браться за ножи и ядерные ракеты вместо разумной речи?

Двухтысячелетняя история православия знает немало побед над ересями, одержанных без всякого участия государственной власти (а иногда - и в противоборстве с еретичествующей властью). Многочисленные ереси гностиков были преодолены до того, как христиане получили государственную поддержку. Еще гонимая церковь смогла своим разумом и проповедью опровергнуть оккультные мифы. И если от ранней церковной истории обратиться к новейшей - то и здесь мы увидим интеллектуальную и духовную победу православной мысли, одержанную без помощи полиции. Я имею в виду преодоление западного влияния в русском богословии, освобождение нашей богословской мысли от двухсотлетнего “вавилонского пленения” ее стереотипами западной схоластики90.

И разве недавнее изменение католической позиции по вопросу о “Филиокве” и приближение их вероучения по этому вопросу к православному есть результат деятельности КГБ или православных террористов, а не плод долгого диалога и разъяснений?91.

Убеждение в том, будто верующие люди могут отстаивать свои взгляды только путем насилия, содержит в себе и еще одно оскорбление, может быть, и неощутимое атеистами, но явно воспримаемое верующими людьми. Любая религия есть прежде всего поиск Неба. Любая религия ощущает земной мир как место странничества. Во время пребывания на земле человек должен исполнить свой долг, но если он будет считать земное пребывание единственным смыслом своей жизни и своим единственным местом жительства - то именно тогда своего долга на земле он и не исполнит... И вот к таким людям, для которых все земное есть лишь пособие на пути к Небесам, подойти с предложением пересмотреть свои суждения о Горнем ради большего комфорта на земле - значит оскорбить их.

Этот, плотски-гедонистический и потому по сути своей антирелигиозный мотив экуменической пропаганды подметил еще патриарх Сергий: “Конечно, такое миролюбивое настроение и отношение к инославию всегда завоюет себе симпатии: быть нетерпимым к чужим мнениям и верованиям всегда считается признаком умственной узости. Однако необходимо посмотреть, насколько чист тот источник, из которого исходит это столь миролюбивое настроение. При этом мы увидим, что все эти благородные попытки унии привлекательны только до тех пор, пока в вопросах веры мы будем стоять исключительно на точке зрения здешней, земной жизни и земных интересов”92.

Так что требовать немедленного слияния религий, запугивая всех угрозой новых “религиозных войн” и “крестовых походов” — неумно. Особенно неумно этот аргумент обращать к действительно религиозным людям. И еще, желая поставить религию на службу стандартам интенсивного материального потребления, неумно было бы не прислушаться к словам французского писателя А. Мальро, приведенным Юрием Нагибиным: “За 70 лет мы привыкли жить в невещественом, воображаемом мире, где вечно что-то отсутствовало: хлеб, сахар, масло, молоко, рыба, мясо, табак - всего и не перечислишь, чего у нас не было. У нас не было ни квартир, ни мебели, ни предметов домашнего обихода, не было свободы слова, печати, передвижения и веры. Помню, как поразился Андре Мальро, когда на литературной дискуссии ему прямо, без обиняков сказали: "Бога нет, и говорить о нем нечего". "Ну, почему у вас ничего нет? - взныл писатель. - Хоть Бога-то вы могли иметь? Но и Его нет. Может, оттого, нет и всего остального?" Не в бровь, а в глаз”93.ледующая глава настоящей книги.  

  

Глава 1 - ОТОРОЖНО!!!!! ЭКУМЕНИЗМ !!!!! (Десять экуменизмов)

Аллергия православных на экуменизм была заложена еще во времена императорского экуменизма IV-XIV веков.

Можно понять византийских императоров. В их времена люди действительно жили религиозными идеями и чувствами, и потому “за единый аз” могли и сами пойти на костер, и - при ином повороте событий - отправить туда же своих проигравших оппонентов. Но сегодня-то почему мы должны брать пример с политиков прежних эпох? Сегодня мир совсем нерелигиозен.

Тем не менее, “демократическая” пресса упорно навязывает стереотип, согласно которому обсуждение религиозных различий чрезвычайно опасно, потому что верующие способны дискутировать лишь с помощью топоров и полиции. А потому необходимо запретить все религиозные дискуссии. Общественное сознание, приветствуюшее дискуссии и столкновение разных мнений во всех областях жизни, почему-то считает недопустимым дискутировать по предметам религиозно-философского характера. Точнее, право на дискуссии признается лишь за одной стороной: у любой секты есть право как угодно ругать христианство (и прежде всего - Православие), но у христиан нет права на ответ.

Нельзя сравнивать православие с другими конфессиями и при этом делать выводы в пользу православия; описывать же недостатки православия по сравнению с любой другой религией, напротив, и разрешается, и поощряется.

В современной прессе поддерживается стремление любого народа сохранить свою самобытность. Любого - кроме русского. Все имеют право сохранять свое религиозное своеобразие - но не православие. Вполне заурядна сегодня фраза типа “знание истории зороастризма может стать источником силы и настоящей гордости общины, которая борется против поглощения ее в общечеловеческой массе"55. А православным — можно бороться за то, чтобы не быть поглощенными в общечеловеческой или общетеософской массе? “Наши плюралисты”, с пеной у рта защищающие любую самобытность - дпже “самобытность” обычных извращений - требует от православных подчинения стандартам экуменизма (а от христиан в целом — стандартам синкретизма). Логична ли, честна ли такая двойная мерка?  

Вот проверка на интеллектуальную честность. Возьмем такое суждение: “Язык и религия - это два высоких дара, из-за которых стоит бороться до истощения сил и с изменой которым народ теряет свою национальную самобытность и свое право на историческую роль”. Вы согласны эти слова применить к еврейскому народу? К ирландцам? К индейцам? К украинцам-униатам? А к русским? К православным? Их автор - светский учений и византолог Ф. Успенский имел мужество сказать их (причем уже в 20-х годах) применительно к подвигу свв. Кирилла и Мефодия 56. Но у “наших плюралистов” язык, конечно, окостенеет и не сможет в таком смысле произнести такие слова...

Защита своеобразия и независимости православия преподносится ими как идеологическое преступление. На июнь 1997 г. планировалась встреча патриарха Алексия II с Римским Папой Иоанном-Павлом II в Вене. Встреча не состоялась. Отменена она была потому, что при обсуждении проекта совместного заявления католическая сторона отказалась осудить практику уний и отказалась от осуждения прозелитизма. На совместных богословских конференциях уже много раз православные и католики делали подобного рода заявления (ибо уния, присоединяя к католикам часть православного населения, лишь провоцирует еще более холодное отношение к католичеству у остальных православных). Но на уровне глав церквей такого рода заявление еще не звучало. И на этот раз Папа отказался от осуждения униональной политики - и потому вполне понятна была реакция нашего Патриарха, отказавшегося от встречи, в ходе которой декларации о братских отношениях были бы слишком лицемерны. Но что же пресса? Она бросилась писать, что если встреча “завершится успехом, православная Россия покончит с тысячелетней духовной изоляцией от христианской Европы”57.

Поразительно, что в сознании невежественного автора известинской58. статьи “христианская Европа” тождественна с Ватиканом. А протестантская Англия - она что, тоже в изоляции от “христианской Европы”? А протестантская Германия? Как бы отреагировали швейцарцы на призыв срочно покончить с собственной духовной самоизоляцией и подчиниться Риму? Но известинский автор (называющий себя и православным, и духовным сыном о. Александра Меня) патетически вопрошает: “Надо ли говорить, насколько столетий назад оказались мы отброшены в результате добровольной самоизоляции от католической Европы”. Этот вопрос особенно интересен, если учесть, что легче было бы подсчитать, на сколько столетий обгоняла православная Византия в своем развитии римско-католический мир в те годы, когда князь Владимир крестил Русь в православие, “изолировав” тем самым ее от Европы. Да и в последующие века наше отставание от Европы можно было мерить на столетия, пожалуй, лишь в одной области: инквизиция в России появилась лишь в конце XVII века - действительно на столетия позже, чем на Западе, и введена она была самым прозападным русским правителем - Петром Великим.  

Но дело даже не в отставании (сегодня ни один европейский историк - под угрозой быть обвиненным в “политической некорректности” - не посмеет говорить об “отсталости” каких бы то ни было цивилизаций, отличных от западноевропейской). Показательно здесь, что в сознании “наших плюралистов” даже намек на то, чтобы быть иным, чем те страны, в чьей валюте они любят получать гонорары, является достойным оплевания. Да, “наш креститель погрузил нас в греческую, а не римскую купель, и тем отделил нас во многом от западных собратьев по вере и культуре. Но в конечном счете, - пишет А. В. Карташев, - это только наше счастье и благословенный призыв к оригинальности, к созданию нового, ценного варианта христианской культуры, варианта восточноевропейского” 59.

И быть другим вовсе не значит быть “изолированным”. Англичане не подчиняются Папе Римскому - значит ли это, что достижения католической философской или богословской мысли им недоступны? Русские богословы и философы не были протестантами - но кто же посмеет утверждать, что достижения немецкой церковно-исторической науки прошли мимо наших Духовных Академий? Г-ну Кедрову достаточно было бы открыть любую книгу дореволюционного богослова - и он нашел бы в огромное число ссылок на западную историческую, научную и богословскую литературу.

Чтобы быть открытым и брать доброе извне - совсем не обязательно становиться тем, откуда ты берешь. Дерево, растущее на вершине скалы, не вгоняет на свою крону обломочки скалы. Дерево не превращается в почву, из которой оно растет, оно скорее эту почву (пока оно живо) превращает в себя. Мы вдыхаем воздух, но не становимся воздухом. Мы пьем воду, но не вода, а кровь течет в наших жилах. Чтобы пить из реки не нужно самому становиться родником. Чтобы взять, например, американскую систему здравоохранения, не нужно превращаться в очередной штат США. Так и православию для того, чтобы быть “открытым” к миру, совсем не нужно превращаться в нечто нецерковное.

Если мы говорим, что православие должно оставаться православием, то мы не хотим тем самым сказать, что мечтаем поставить вокруг нас железный занавес. Мы хотим сказать, что организм должен жить своей жизнью, что дерево должно расти из той почвы, на которой оно выросло. Православие должно расти не из опыта католичества или буддизма, а из своего двухтысячелетнего опыта.

Можно брать часть, и не превращаться в то целое, где эта частичка была прежде. Ведь не становится г-н Кедров коровой, выпив стакан молока. Все доброе, что высказывалось какими бы то ни было людьми - может быть с благодарностью принято христианином. Можно принять добрый совет и глубокую мысль, высказанную языческим философом или поэтом, не ощущая при этом никакой внутренней необходимости соглашаться со всей остальной суммой его мировоззрений. Если христианин цитирует Платона - это не значит, что он полностью разделяет все его суждения, и это не значит, что нет разницы между платонизмом и христианством. Значит, открытость к внешним влияниям не есть признание тождественности мира церковного тому миру, что - вне Церкви. Православию не надо превращаться в католичество ради прсотого общения с ним. Хотя “Невидимая брань” Никодима Святогорца переложена с католического пособия по аскетике, а св. Тихон Задонский и св. Димитрий Ростовский в своих проповедях активно использовали католический материал - этого недостаточно для вывода о том, что между православием и католичеством нет никакой существенной разницы. они не стали католиками.

Открытость не значит тождественность; способность усваивать иное не означает идентичности двух взаимодействующих тел.

И, между прочим, чтобы брать иное, надо быть именно живым и самостоятельным организмом. Чтобы взятое иное пошло на пользу всему организму, оно должно быть не механически пересажено, а органически усвоено и перестроено по нуждам, по стилю, по духу приемлющего его организма. Иначе будет не богатство “открытости”, а убожество эклектизма. Как об этом писал В. Розанов: “А что будет, если развивающийся организм будет ради улучшения своего брать отовсюду кусочки живой ткани от других организмов и заменять ими части собственного существа? Не ясно ли, что он изранит только себя, что он умрет гораздо ранее, чем достигнет зрелости в том особом типе развития, по которому течет и уже не может не течь его жизнь?”60. Можно пересадить на место заведомо больного, смертельно больного органа кусочек здоровой, но чужой ткани. Но во-первых, докажите, что православие смертельно больно, и во-вторых, что буддизм или католичество вполне здоровы...

Но раз речь зашла о болезнях, то не миновать и такого вопроса: почему сторонники немедленных объединений всех со всеми так наивно полагают, что в новом брачном союзе произойдет обмен лучшими генами? При открытых границах гораздо быстрее перемещаются отбросы культуры, а не ее вершинные достижения. Много ли европейских опер и картинных галлерей побывали в России после того, как она открылась к “общеевропейскому дому”? Западная культура представлена у нас сегодня преимущественно рекламой товаров, большинство из которых почему-то имеют отношение к пищеварительному тракту: от зубной пасты и жвачки до “гигиенических тампонов”.

Здорова ли сегодня православная жизнь и мысль? Никто не станет утверждать такое. Здорово ли сегодня католичество? Пожалуй, даже папа не скажет этого. Так не станет ли наш, столь чаемый многими экуменистами, союз сожительством больного гриппом и тифозника? Первый же “поцелуй мира” обогатит опыт каждого из новобрачных. Но только это будет обогащение опыта страданий и болезни.

Представим лишь два возможных церковных союза - и посмотрим, оздоровят ли они жизнь Православной Церкви. Предположим наше слияние с католиками, или, напротив, со старообрядцами.

Любимый аргумент филокатолических экуменистов - это то, что в латинстве больше власти и порядка. Да неужто именно почитания власти, культа власти и иерархопочитания мало в православии? Неужели именно верой в непогрешимого высшего чиновника должно быть восполнено православие?

Второй повод для экуменических симпатий к католичеству - это “социальная доктрина Католической Церкви” (представляющая томистский синтез социализма с либерализмом). И этот политический активизм католичества при слиянии быстрее всего перейдет в православие. Владимир Зелинский однажды заметил, что православные богословы, заинтересованные в диалоге с католичеством, вряд ли хотели бы иметь дело с тем жестким и самоуверенным католичеством, каким оно было до Второго Ватиканского Собора, “но можно вполне поручиться, что мало кому из них доставит удовольствие зрелище католицизма “размытого”, “разжиженного”, “удешевленного” - католицизма, затопленного столь знакомой и столь тошнотворной прогрессистской фразеологией”61.

Вряд ли кто будет оспаривать большую степень секуляризации западного христианства по сравнению с восточным. В православном восприятии секуляризация есть болезненное состояние церковного сознания. И добровольный “карантин” в этой ситуации представляется по крайней мере не лишенным смысла.

Секулярно воспитанные люди (а их сегодня большинство и у католиков, и у православных) в случае союза будут искать в породнившейся традиции не столько больших высот и требований, сколько оправданий для более прохладной жизни. Например, многих католиков привлекает в православии более мягкая бракоразводная практика (в католичестве второй брак просто запрещен). А в сознании многих номинально-православных важнейшим преимуществом католичества является возможность сидеть во время службы... Учитывая, что ряд духовных требований и некоторые вопросы внутрицерковной покаянной дисциплины официально трактуются католичеством мягче, чем православием - несложно предположить, что для многих православных в случае соединения это даст повод апеллировать (по крайней мере в своей совести) к послаблениям Западной Церкви.

А объединение со старообрядцами, которого также столь чает от нашей Церкви российская интелигенция? Да ведь именно для интеллигенции и не будет места в Церкви, усвоившей себе старообрядческое мироощущение. От апологетов старообрядчества нельзя услышать о Христе, о Евангелии, о свободе христианина. Только размышления о двух пальцах и о вредоносности любых реформ. Надо хоть немного пообщаться с живыми старообрядцами и почитать протопопа Аввакума чтобы понять, как же там душно62. Но при этом именно в этот душный мирок почему-то норовит затолкать Православную Церковь и мысль современная российская интеллигенция. Объединимся мы с ним - и что возьмем? И так в нашей Церкви полно доморощеных богословов, уверенных, что говорить можно только буквальными цитатами из древних книг и что малейшая перемена в обряде есть измена сути Православия. Но в случае нашего покаянного приятия старообрядчества ужас перед любой новизной, любым творчеством и любой мыслью станет тотальным. Для всех нас святоотеческим заветом станет истерический вопль Аввакума: “Разумныи! Мудрены вы со диаволом!! Нечего разсужать!”63 .

Так что человеку, не забывшему, зачем у него голова на плечах, стоит сторониться того греха, который отец Сергий Булгаков назвал “грех эклектического прекраснодушия”64 .

Терпимость, спору нет, хороша. Но человек вообще не может быть сведен к одному чувству, в том числе и к чувству терпимости. Есть и иные чувства, иные потребности, иные заповеди. Много чувств в человеке: “любовь, смирение и надежда научают терпимости к разномыслящим”, в то время как “вера и любовь возбуждают меня к ревности по святости Восточной Церкви”65 .

Редуцировать всю свою жизнь к одному чувству - это насилие и просто извращение. Не могу я только стоять на перекрестке и твердить всем проходящим: “мое Вам почтение”; “я оч-чень уважаю Ваши убеждения”. Надо задумываться и о своих собственных убеждениях, и отстаивать их, и поступать в соответствии с ними.

По убеждению же я христианин. И это значит, что как христианин я иногда должен причинять своим ближним неприятности. Возвещаемый христианами Новый Завет действительно нов. И, значит, он призван заменять собою некие устоявшиеся, ветхо-обжитые стереотипы. Не всем приятно узнавать, что Евангелие, оказывается, вовсе не благословляет их стиль жизни и веры. Если мой ближний склонен понимать слова “Бог есть любовь” в смысле поощрения эротических приключений, а я ему напомню, что промискуитет никак не одобряется Евангелием - он может огорчиться... А для того ближнего, который находит “трансцендентальное наслаждение” в откровенно языческой медитации перед фотографией гуру, может оказаться неприятно услышать слова апостола Иоанна: “дети! храните себя от идолов!”..

В общем, не может христианин быть всегда лишь “правозащитником” и защищать чужие свободы. Он должен напоминать людям и о том, ради чего Творец даровал нам эту свободу. Ради свободного принятия Евангелия. Поэтому разные обязанности есть у человека. Признавать свободу совести - мой гражданский долг. Но отстаивать единственность церковной веры - мой христианский долг. И первое не должно заглушать второе, как предупреждал св. Филарет Московский: “Для многих новые благозвучные слова - свобода верования - заглушают старую строгую мысль: охранение верования”66 .  

Совмещение этих обязанностей не так уж трудно для православного. Святоотеческая максима гласит: “люби грешника и ненавидь грех”.

Ересь, прямая причастность к оккультизму есть несомненный грех. “Беззлобия” по отношению ко греху быть у христианина не может. Гнев — это не ненависть и не зложелательство. Это отстранение от своей души того, что представляется крайне недостойным, опасным и губительным. Это своего рода система иммунной защиты души от незримой инфекции “прилогов”. В православной аскетике гнев — это движение воли, неприемлющей нечто, опознанное как искушение. С гневом Христос говорит о фарисеях — но без всякого желания погибели им. С гневом Спаситель отстраняет предложение апостола Петра уклониться от Креста — но вряд ли разумно допущение, будто Христос в эту минуту ненавидел и проклинал самого Петра.

Но свое - в том числе и эмоционально-волевое - отторжение лжи нельзя переносить на человека, который этой ложью оказался пленен. Ученики Христа не имеют права на ненависть, на желание зла или на проклятие. У них есть право только на гнев. К преп. Пимену Великому однажды подошли ученики и спросили: В Евангелии есть слова, запрещающие "гневаться на брата своего всуе". Не значит ли это, что возможен некий праведный гнев? И как узнать — когда гнев бывает “напрасным”, “всуе”, а когда это движение души оказывается должным? Преподобный Пимен ответил: всуе гневаешься за всякое лихоимство — даже если бы кто выколол у тебя правый глаз. Если же кто старается удалить тебя от Бога — на такового гневайся 67 .

Поэтому борьба с сектами не есть борьба с сектантами - это борьба не против них, а за них. И в этой борьбе, по верному слову Л. Карсавина, “о догматически-теоретической веротерпимости говорить совершенно бесмысленно. Можно говорить лишь о нравственно-практической терпимости, то есть о принципиальном воздержании от насилия в применении к инаковерующим”68 .

Но демпресса упорно не желает замечать разницы между этими двумя видами терпимости, один из которых для христианина является добротелью, а другой - грехом.

И вот православный человек, почему-то желающий стяжать лавры либерального журналиста, противопоставляет себя православной конференции, на которой шла речь об активности сект в России: “я избегаю обличать тех, кто думает и верит иначе. Собственно, этим - уважением ближнего, беззлобием и верой - и живет две тысячи лет моя Церковь”69 . Во-первых, Церковь жила Христом, а не либерально-человеческими добродетелями. Во-вторых, ближнего в Церкви полагается не “уважать”, а любить. В-третьих, эта любовь предполагает заботу о его духовной судьбе. И прямым долгом христианина является свидетельство сектанту о Евангелии и, соответственно, объяснение, в чем же именно состоит духовная опасность избранного сектантом пути. В-четвертых, почему же именно любой рассказ о негативных сторонах жизни сект объявляется чем-то “злобным”? Неужели автор считает невозможной без-злобную дискуссию и обличение лжи без перенесения злобы на личность оппонента?

Диалог религий трансформируется в религию диалога. И в этой религии формируется даже свой ритуал: участники молятся на своих языках одновременно каждый своему богу (что справедливо оценить как инфернальную пародию на Пятидесятницу). Выражать же свое убеждение в правоте именно Евангелия считается чем-то неприличным. Стремиться же к тому, чтобы и инаковерующий человек приобщился к христианскому опыту - оказывается просто преступлением.

До какой степени от этих коловращений закружились головы даже у христиан, показывает такая цитата, принадлежащая перу православного (!) религиеведа: “Прозелитизм - обратная сторона безразличия, глухоты к мнению другого. Поэтому дух прозелитизма прямо противоположен духу диалога. Прозелитизм в большей мере характерен для новых религий, чем для традиционных. Организации стабильные (а традиционные религии таковыми и являются) нуждаются в этом меньше. Однако и они зачастую грешат прозелитизмом. Это проявляется в активном участии некоторых из них в “антикультовом” движении”70 . Вот уж нагрешили апостолы, проповедовавшие и против язычества и против гностических псевдохристианских сект... Традиционной аскетике известен дух блуда, дух гордыни, дух гнева... Теперь еще и дух диалога вышел на поверхность земли. И велит он отказаться от проповеди Евангелия и от обличения язычества71 .

Бог действительно один. И действительно мы все под одним Богом ходим. Но как из этого вывести, будто любые человеческие представления о Боге одинаково истинны? Закон гравитации тоже один для всех - но из этого же не следует, что все равно как и на чем летать. Можно ли прыгать с горы со штангой вместо парашюта? Можно ли сделать парашют из туалетной бумаги? Можно ли идти ко Отцу, презирая крест, взятый Его Сыном? Все ли равно - благодарно и покаянно молиться, взирая на Страдающий лик Бога, явленный на Голгофе, или же цинично плевать в этот Лик, бросая, скажем, замечания по поводу “недостаточной образованности” Иисуса?72 73.

Единый океан омывает землю. Но разве равны по своей истинности представления всех племен и людей о нем? Некое племя обитает в пустыне, и сама мысль о том, что воды может быть столь же много, как и песка, кажется им абсурдной. Другие люди живут в горах и порою они всматриваюься в ленточку моря. Но вниз никогда не спускаются. В отличие от обитателей пустыни они по крайней мере признают существование моря, но ничего конкретного о нем они не знают. Есть жители морского побережья, которые купаются в море, ловят в нем рыбу и немного плавают по нему. Они знают о штормах и штилях, о приливах и отливах, о некоторых морских жителях. Но они не решаются заплывать далеко на своих лодочках. Больше их о море знают жители приморских городков, между которыми суда совершают каботажные плавания. Их суда следуют вдоль берега, предпочитая не слишком далеко удаляться от него, но им знакомы некоторые морские течения. Еще больше знаний о море будет у тех городов, суда которых отправлялись к островам и уходили в открытое море. Появились со временем и те, кто пересекли весь океан. Наконец, были созданы научно-исследовательские суда и подводные лаборатории, появилась научная океанология. Да, море одно для всех, и дожди, что проливаются над горами, а порой и над пустыней, приходят с одного и того же моря. Но стоит ли уровень знания о море у жителей пустыни и у горцев на одном уровне со знаниями океанологов?

Вообще странно, что мир, глубоко уверовавший в миф о прогрессе, в религиозной области отвергает допущение о развитии и требует, чтобы граждане Нового Завета не считали себя более богатыми, нежели те, что остались при Ветхом Завете. По их мнению, хотя христианство и возникло на полтысячелетия позже буддизма, но буддизм все равно лучше и “прогрессивнее”. А архаичные культы индейцев или африканских племен ничем не хуже христианской философии... Мол, ничего не приобреталось, не проверялось, не отметалось опытом тысячелетий. Прогресс касался только военных технологий и “прав человека”, а в религиозном познании ничего не копилось.

И последнее. Разговор о возможных отношениях религий может быть серьезен только тогда, когда ведется знающими людьми. Вопрос об объединении православия с кем бы то ни было - это вопрос, касающийся миллионов людей, целых народов. Можем ли мы сказать, что сегодня, после 70 лет непрерывных погромов русской духовной культуры наш народ стал лучше разбираться в вопросах религиозной жизни и мысли, чем сто лет назад? Православие стало поистине неизвестной религией для среднего россиянина. Средний русский интеллигент больше знает о буддизме и оккультизме, чем о православии. Так как же можно объединять то, чего не знаешь? А если всерьез изучить наследие православной традиции (причем не только по книгам, но и по жизни), то окажется, что то, чтобы было так привлекательно в иных странах и иных религиях, привлекало именно от незнания своей родной традиции. И прежде, чем подклоняться под шаблон иной веры, надо получше узнать свою.

Православие многое может оценить и взять из других духовных культур. Но еще больше оно может дать им. Оно может дать всем остальным традициям нечто, что оно само не создало, но то, чем оно было создано: полноту благодатной жизни во Христе, поистине чудесную тождественность духовной жизни, прошедшую от апостольского века и до наших дней.

Почему мы не экуменисты? - Да потому, что нашу веру, однажды преданную святым (Иуд. 1,3), дал людям тот, кто однажды принес в жертву Себя Самого (Евр. 7, 27): Христос, Который “вчера и сегодня, и вовеки тот же” (Евр. 13, 8). Христос создал апостольскую Церковь. И поныне Он с нею же. Церковь Христа отделена от мира не для того, чтобы горделиво превознеситься над ним, а для того, чтобы хранить в себе дар, который сам мир (в том числе мир человеческих религий) создать не может. Ощущение нерукотворенности Православия до сих пор живо в Церкви. И пока оно живо - люди не чувствуют себя хозяевами в церковном доме и не могут по желанию газет и общественных мод заключать унии и производить перестройки. А если человек ощутит себя полновластным хозяином в доме веры - значит, этот дом уже перестал быть Домом Господним, а стал обычным социальным институтом. И тогда он умирает, как умирает все слишком и только человеческое. Но свою Церковь Бог изъял из нашего ведения. Это - Его Церковь, а не наш кооператив. И потому мы изъяты из под оброка смерти. Пасха возможна потому, что ее творит Бог, а не мы. Ради радости Пасхи мы согласились быть рабами Божьими, согласились быть служителями в доме Его, а не полновластными владыками нашей религиозной жизни. Торжество экуменизма означало бы, что мы перестроили Церковь в соответствии с земными нуждами. Это означало бы, что Церковь отныне не Тело Христово, а обычное человеческое собрание, вечно терзаемое спорами о собственном регламенте. А, значит - Пасха нас больше не радует и не обнадеживает. А для тех, кто не радуется Пасхе, ее и не бывает. Воскресение Жизни для них становится воскрешением Суда.

Так что вопрос “православная церковь и экуменизм” для нас означает выбор: Радость Пасхи или экуменическое реформаторство. Причастие Христу или будни “экуменических контактов”.  

 В предыдущей главе, озаглавленной “Десять экуменизмов”, речь шла о девяти пониманиях цели экуменической деятельности. Десятое же значение слова экуменизм требует отдельного разговора.

Речь пойдет не о критике тех или иных официальных экуменических структур или документов, но о том широко распространенном умонастроении, которое не прочь собственную теплохладность назвать “терпимостью”, а свое сонное равнодушие к религиозной тематике - модным словечком “экуменизм”. Это жажда “религии вообще”, вера ни во что. “Что-то такое есть”. А больше нам ничего не интересно.

Самая жесткая и самая массовая форма экуменического сознания - это тезис о том, что не только различные христианские, но и вообще все религиозные дороги равно хороши, человек имеет право выбирать любую из них и все они приведут к желанном цели Спасения. Никто не вправе критиковать чужую форму благочестия и чужую религиозную практику (на практике это означает, что все вправе ругать христианство, но христиане не вправе отвечать на критику)...

В таком экуменизме человек лишает Бога имени, обезличивает Творца. “Что-то есть”. Не Кто-то, но именно - “что-то”. “Ну в самом деле - надо же хоть во что-то верить”. Странно, что порой даже христиане соглашаются с этой шаблонной формулой своих по сути ни во что не верящих собеседников. Да нет же - совсем не надо верить во “что-то”.

Во первых, не стоит верить во что попало. Как мудро посоветовал Омар Хайям, “Чтоб мудро жизнь прожить, Знать надобно немало. Два важных правила запомни для начала: Ты лучше голодай, чем что попало есть, И лучше будь один, чем вместе с кем попало”. Есть вещи, в которые вовсе даже не стоит верить (например, в сглазы, гороскопы и в равенство религий).

А в христианстве так и вообще постоянно подчеркивается: верить в Бога не надо. Его надо - любить. Представьте, что юноша ухаживает за девушкой, и после многих недоразумений и злоключений девушка наконец говорит: ну, так и быть, я верю в то, что ты реально существуешь. Да разве этого ждал любящий? Он жаждет не признания своего существования. Он ждет ответной любви. Так и Христу (в библейской Песни Песни Он именуется Женихом) от человеческой души (которая там же именуется Невестой) нужно не холодное отгораживающее признание (“ну ладно, так и быть, я согласна, что ваш Христос когда-то там существовал, и, может, еще и сейчас существует), а встречное движение любви.

Экуменизм - это прежде всего утрата Имени. “Нечто”. “Энергия”, “Сила”, “Космос”, “Природа”, “ноосфера” - все это не имена, а термины, и человек, употребляющий их, имеет в виду не Личность, а нечто просто пребывающее где-то рядом с ним, вокруг него, отчасти внутри. И с этим безвольно-безличностным кругом природных энергий он склонен обращаться также, как с т. н. “мертвой природой”. Современный оккультизм никак не есть обожествление природы, ее поэтизация. Совершенно зря неозычество заявляет о себе, будто оно преодолело “христианский отрыв от природы” и выдает себя за нечто “экологически чистое”. На деле современный оккультизм переносит потребительски-эксплуататорское отношение к природе в духовный мир и намерен с помощью новой магии добывать “полезные ископаемые” из глубин “ноосферы”. Ничего не давая, не жертвуя, лишь получать - таков пафос неоязычества. И этот пафос требует религиозного синкретизма. “Все религии хороши, из всех можно взять нечто полезное” - утверждает потребитель неоязычества для того, чтобы не понуждать себя к труду изучения, к труду выбора и к труду служения. Потребитель постиндустриальной эпохи желает от всех богов получить по подарку, залезть во все розетки “космического электричества”.

В современном массовом сознании экуменизм - это не действие, это отказ от действия. На заре своего возникновения экуменическое движение было именно движением, оно прилагало усилия для того, чтобы координировать действия разных христианских конфессий, оно служило осуществлению христианского делания. Целью первых экуменических проектов было укрепление христианской проповеди в языческих странах (прежде всего - в Африке). Но сегодня тот, первичный смысл слова экуменизм забыт. И люди, употребляющие это словечко, чаще всего под экуменизмом имеют в виду синкретизм, некое “объединение всех религий”. И зачем же нужно это объединение? - Да, чтобы не нужно было выбирать, чтобы не нужно было сравнивать, думать, сопоставлять, решать.

Так экуменическое движение стало чем-то ровно противоположным тому, с чего начинало.

Экуменизм начинался как внутреннее, семейное дело между христианами. Сегодня с требованием “думайте экуменичнее” обращаются и когда речь идет об отношениях христиан к буддизму, иудаизму или к сектам.

Экуменическое движение создавалось для совместной борьбы христиан против язычества. Сегодня же к экуменическому духу апеллируют для защиты неоязычества от христианской критики.

Экуменизм создавался для того, чтобы всё в жизни христиан подчинить Христу и Его Евангелию, чтобы, отложив человеческие предрассудки и пристрастия, измерить все слишком человеческое Словом Божиим. Сегодня же экуменическое сознание требует проверять действия и убеждения Церкви по меркам поверхностного плюрализма. Не Евангелие, а “идеология прав человека” должна теперь вершить суд над действиями и убеждениями христиан.

Экуменизм вступал в диалог с иными религиями для того, чтобы донести Евангельское Слово (предназначенное всему человечеству) до людей на языке их собственной культуры. Сегодня же целью диалога объявляется не утверждение Евангелия, но адаптация христиан к инорелигиозному сознанию.

Экуменическое движение создавалось для проведения согласованной проповеди Евангелия. Сегодня об “экуменической терпимости” вспоминают для того, чтобы прекратить христианскую проповедь: “Не мешайте каждому верить по своему, не навязывайте свои догмы!”.

И, значит, к этому новому, мутировавшему экуменизму стоит переадресовать давнее предупреждение В. Болотова: “Вспомнить лишний раз, что в слове Божием написано не только "Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе", что есть предел, за которым и pietas становится преступлением, для таких лиц благотворно”49.

Мирный диалог религий - это несомненное благо. В диалоге надо уметь дарить, но чтобы дарить, надо иметь, что дарить. Я за диалог религий, за то чтобы Русская Православная Церковь участвовала в нем. Но для этого она должна быть сама собой - русской православной Христовой Церковью. Весьма разумно было пожелание, высказанное англиканами вскоре после начала их экуменических встреч с православными в конце 20-х годов. Уже на второй конференции “при обсуждении планов на будущее епископ Гор заметил, что для англикан последующие встречи с православными стали бы по настоящему полезными, если бы (вместо о. Кассиана) их представлял человек с более ясной православной позицией и внес предложение, чтобы таким лицом был Георгий Флоровский”50.

В диалоге собеседник интересен именно тогда, когда он не похож на остальных участников “круглого стола”. Если мой собеседник лишь поддакивает мне, то в конце концов это становится просто скучно. Если собеседник лишь соглашается и ищет “единства” со мною - чем же обогатится мой мир в ходе нашего общения?

В диалоге человек интересен именно своим, лично им нажитым и пережитым опытом. Станет ли московский хозяин водить своего датского гостя по столичным макдональдсам? Будет ли он хвастаться перед американцем зеркальными витринами и небоскребами? Или он поведет гостя по тем кварталам города, где сохранилось больше храмов и больше русской старины? Европейцам интересно в России не то, чем она похожа на них, а то, в чем она отлична. Образованному европейцу в русской культуре интересно именно то, связано именно с Православием. Он знает Рублева, Достоевского, Толстого (не его антихристианские эссе, а его вполне христианскую художественую прозу), Чехова, пожалуй еще Тарковского и Пастернака. А ради лучшего “понимания” “Черного квадрата” Малевича в Россию ехать вряд ли стоит...

Поэтому борьба с экуменическим настроением, которое в любом отличии православия от Запада видит лишь изъяны, есть еще и борьба за такое будущее, в котором Россия, сохранившая верность своей истории, будет интересна и будущим поклениям, и будет ценима ими.
 

И шире: когда православный человек входит в диалог с другими верами - он должен свидетельствовать именно о том, что нового, глубинно-особенного накопила именно его традиция, и о том, какими путями он пришел к той Радости, о которой он призван возвестить всему остальному миру.

Экуменизм не есть избавление от зашоренности, иллюзий и прорыв к трезвому, реалистическому мышлению. Ведь различие между религиями - это и есть реальность. Как совершенно справедливо однажды (в январе 1967 г.) сказал митрополит Сурожский Антоний, “мы изо всех сил стараемся не называть друг друга еретиками и раскольниками. И напрасно, потому что еретик и раскольник - просто описание объективных фактов. Существуют ереси, существуют и расколы; и тот, кто в ереси, - еретик, а тот, кто в расколе - раскольник. С этой точки зрения совершенно бесполезно играть в прятки. Однако нам следовало бы очистить эти выражения от шелухи оскорбительности, присущей им. Сказать о ком-то, что он впал в ересь, не значит сказать тем самым, что он вор, лжец, убийца, что он воплощение всех смертных грехов и всех мелких грехов” 51. “Еретик” - не ругательство. Это попытка заметить и осознать дистанцию, которая есть между разными религиозными путями. Заметить - и дать себе отчет в значении и происхождении этой разницы.

Познать нечто значит понять его специфику. Быть христианином (в данном случае я не имею в виду нравственно-практическую жизнь, но говорю просто о христианских убеждениях) значит исповедовать не только некие “общечеловеческие ценности”, но и те принципы, что отличают Евангелие от иных форм религиозной практики и религиозной мысли.

Заметить разницу, признать ее существование и ее неслучайность - это повод к тому, чтобы начать тот путь мысли, который поможет лучше понять и свою веру, и чужую.

Экуменическая пропаганда препятствует самопознанию человека. Человек осознает себя, свое я через растождествление с тем, что окружает его. Если и не первый, то во всяком случае необходимый шаг к познанию себя я делаю через познание того, что то, что вокруг меня - это все не-я. Человек имеет право на такое самопознание. А народ? А религия? Если мы хотим познать Германию - нам нужно понять ее своеобразие, нужно вдуматься в отличия ее истории и культуры от истории и культуры Италии и Франции. Любой учебник истории, рассказывая о Реформации и протестантизме, не может умолчать о том, в чем же именно протестантизм отличается от католичества. Аналогично и познание православия невозможно без сопоставления с иными формами христианства и с нехристианской духовностью. Это путь апофатики: вглядываясь в иной, пусть логичный и красивый, целесообразный и деятельный способ устроения жизни, православное самоощущение, пробующее воплотиться в слова, подсказывает: и все же это - не мое, в этих формах, в этих словах мне тесно, мне холодно. Отказ от поспешного отождествления с чужим не есть призыв к разрушению и к погрому, это призыв к творческому созиданию: если мы - не они, то кто же мы?

И если мне твердят: все, что вокруг, есть то же самое, что и ты, то я стану частью безликой толпы, но так и не осознаю и не разовью в себе индивидуальное начало.

Экуменизм не есть прорыв мысли за рамки религиозных догм. Напротив, сегодня экуменическое настроение есть запрет на мысль в религиозной сфере. Религиозная жизнь редуцируется к некоему “мистическому переживанию”. И, поскольку издалека кажется, что все мистические переживания очень похожи, то быстренько делается вывод о том, что источник всех религий один и их цель также одна. Поскольку адепт любой религиозной практики говорит, что в некоторые минуты духовных упражнений ему бывает радостно и хорошо - значит, и в самом деле все религии хороши. Нет противоречий между религиями, нет даже иерархии в религиях, а есть лишь “многообразие религиозного опыта”. Все в религии сводится к “переживаниям”, “настроениям” и “ощущениям”. Либерализм приказывает религии деградировать до простого дела вкуса. Поиск Истины в религии невозможен. Вдумчивая аналитика, ищущая нюансы и смысл, исследующая доктрины и священные тексты, оказывается нежелательной. Зачем размышлять над различиями? Синкретизм предполагает, что все религии равно полуистинны, полулживы в своих теориях и равно истинны в своих практиках. Поклоняйся любому идолу, молись как угодно, практикуй все подряд - но не думай о том, почему именно православная мысль отличает себя от мысли протестантской или буддистской - так проводится экуменическая лоботомия.

Путь человеческой мысли, путь науки и философии - это путь поиска максимально четких, ясных формулировок, путь доказательства и обоснования своей позиции. Разум требует максимально полного осознания человеком своих ощущений, убеждений, своей веры. И путь богословской мысли - не исключение. Когда на Первом Вселенском Соборе Отцы обратились к поиску “богоприличных слов” для изъяснения тайны Троицы, то они искали не те слова, которые могли бы спрятать различие между православными и арианами, но те, за которыми ариане прятаться не смогли бы. Весь труд I Собора - поиск слов, с которыми не согласились бы все участники собора, поиск тех слов, которые отделили бы ариан от православных. Сначала предложили в Символ веры вставить формулу “Сын от Бога”, но оказалось, что ариане считают эту формулу приемлемой как частное применение более общей формулы “всяческая от Бога” (2 Кор. 5,17). Формула “Сын есть Бог” также принималась арианами, которые уточняли, что Сын стал Богом. Затем предложенная православными формула “во Отце Сын пребывает” оказалась истолкована как приложимая к твари: мол, все мы “в Нем живем, движемся и есмы” (Деян. 17,28). Предложили было формулу “Слово - истинная сила Божия”, но оказалось, что и саранча называется силой Божией (Иоиль 2,25), а, значит, арианин сможет спокойно говорить о Сыне как о “силе Божией” и при этом видеть в Нем не Бога, а творение. Была воспомянута еще одна библейская формула - “Сын есть сияние славы и образ ипостаси Его”. Но оказалось, что ариане прилагают эти образы и к человеку, ссылаясь на 1 Кор. 11,7. А надо было найти слово, изъясняющее степень исключительной близости Сына ко Отцу, которое не могло бы быть приложимо для описания отношений твари и Творца. И когда было предложено слово “единосущный” - тогда ариане наконец-то проголосовали против. И тогда соборная мысль достигла успеха, было найдено слово, которое ясно защищало апостольское предание от ложных перетолкований. Богословие - поиск наиболее точных, а не наиболее приемлемых слов и формул.

Но в экуменическом движении “В противоположность св. Отцам и Соборам, изыскиваются выражения, не наиболее четко ограждающие истину, а наиболее расплывчатые, наиболее общеприемлемые”52. Экуменический императив говорит: не надо слишком ясных и развернутых формул и аргументов. Если вообще иметь свою позицию оказывается преступлением перед человечеством (“как вы смеете думать иначе, чем католики или буддисты?!”), то понятно, что и обосновывать и доказывать ничего не следует.

Парадоксально, что интеллектуальная мода требует “синтеза религии и науки”, то есть мистики и рациональности, но при этом именно та форма рациональности, что выработана тысячелетиями - то есть традиция богословия и христианской философии - этой же модой просто третируется. Любые предложения подумать и доказать, исходящие от христиан, блокируются не на рациональном, а уже на чисто рефлекторном уровне: “Ну зачем же так настаивать на своем, ну что же вы так нетерпимы!..”. Однако, как справедливо заметил о. Георгий Флоровский, “Непримиримость - это лишь неодобрительное название убежденности”53. Убежденность же может питаться не только “слепой уверенностью”. За ней могут стоять и опыт, и аргументы. Поэтому борьба экуменистов против “христианской нетерпимости” есть борьба с правом христиан быть верным своим убеждениям, своему опыту и своей традиции мысли.  

Соответственно, для христиан борьба с экуменическим умонастроением - это борьба за право мысли в религиозной сфере. Думать надо не только при выборе - где подешевле купить некий товар, думать надо и при выборе религиозной судьбы. Ошибка мысли может привести к ошибке в духовной практике, а та может привести к тому, что человек и не заметит, как окажется в толпе очень религиозных людей, кричащих на пилатовском дворе: “Распни, распни Его!”.

Понятно, что продавцу кваса были не очень понятны споры “народного академика” Лысенко и сторонников генетики. Понятно, что он был весьма возмущен тем, что “народные денежки” идут на содержание ученых мужей, которые непонятно чем занимаются и тратят время и деньги на бесплодные дискуссии между собой. Так и сегодняшним продавцам и потребителям кока-колы кажется, что дискуссии религиозных мыслителей между собой есть нечто бесплодное и опасное. На деле же это есть простая работа мысли, а не упражнение мускулов ненависти.

Это странное стремление понудить христиан к отказу от мысли не так уж и ново. Вообще за многовековую историю Церкви мы пережили столь много, что весьма трудно указать на какой-нибудь феномен современной духовной жизни, который не был бы нам знаком по прежним столетиям. И даже экуменическое движение гораздо старее, чем обычно пишут о нем газеты. Первые экуменические проекты относятся еще к эпохе императора Константина Великого. Узнав о спорах в Александрии между Арием и его сторонниками с одной стороны, и св. Афанасием Великим и епископом Александром Александрийским - с другой, еще не крещеный император направил в Египет послание, запрещающее дискуссии между христианами. По мнению императора, обе стороны одинаково виновны в начавшихся спорах: одному не следовало спрашивать, другому отвечать54. А по прошествии еще десятилетия тот же император отправил св. Афанасия в ссылку. А речь шла о самом главном в христианстве: Христос, пострадавший на кресте - это Сам Бог или всего лишь некий ангел, посланный к людям с педагогической целью...

И затем из столетия в столетие в византийской истории будет повторяться этот же сюжет. Осознание христианским разумом христианской веры становится все глубже. Возникают новые проблемы. Весьма часто первые попытки рационального осмысления тех или иных аспектов христианской жизни оказываются не вполне удачными. Начинаются споры и поиск более гармоничного и глубокого решения. И споры шли по вопросам, которые отнюдь не казались отвлеченно-ненужными жителям того мира. И если эти дискуссии казались императорам почему-либо нежелательными или опасными, то вновь и вновь из дворца раздавался окрик: Молчать! Не сметь думать! Не надо дискуссий!

Так в 648 г. император Констант II издает “Типос”, в котором прямо запрещаются всякие споры между православными и монофелитами (предметом спора был вопрос о том, в какой мере о Христе можно говорить как о человеке: была ли в Сыне Божием человеческая воля). Те, кто продолжали думать и воплощать свои мысли в слова и книги, подверглись репрессиям. Долгий путь мученичества прошел римский папа св. Мартин, был вырван язык и отсечена рука величайшему православному богослову всего первого тысячелетия преподобному Максиму Исповеднику...

Уже в нашем тысячелетии императоры требовали прекратить богословские дискуссии с католиками. Дело доходило до сожжения православных полемических книг. Богословским же прикрытием для очередного гонения на мысль было указание на “непознаваемость Божественных тайн”. “Ну как мы можем знать, исходит ли Святой Дух только от Отца или от Отца вместе с Сыном?!”, - говорили защитники латинян св. Григорию Паламе. Слишком раннее бегство в сферу “непознаваемого” вообще характерно для синкретических проектов. Из верного тезиса “Бог в глубине Своей непознаваем” они делают слишком сильный вывод: “Всё вообще, касающееся религии, непознаваемо и рационально непостижимо и неизъяснимо”. Это жертва разумом во имя номинального единства.